Материалы к жизнеописанию Лубсана Сандана Цыденова

***

Записано со слов Б. Д. Дандарона, Ю. Алексеева и во время поездок в Бурятию в 1970–1987 гг. Использованы фрагменты официальных источников.

В истории каждого народа периодически появляются фигуры, чья жизнь, как в фокусе, собирает его самые дорогие и специфические свойства, через которые каждый затем легко определяет себя в ряду других наций или культурных традиций. Таковым для бурят на переходе двух последних веков был Лубсан Сандан Цыденов.

Таинственность его жизни — почти тридцать лет созерцательного затвора, разрыв с официальной буддийской церковью, гордое достоинство философа в ответственных встречах, будь то с российским императором или с высоким ламой из Тибета, неожиданные национально-политические шаги в период гражданской войны, загадочное исчезновение в конце пути — всё это окутывало имя Лубсана Сандана (Имена Лубсана Сандана: Агади-лама, Хан-лама, т.е. Большой Лама) легендой. Эта легендарность истории его жизни усиливалась официальным запретом, когда в тридцатые годы только хранение его портрета грозило арестом. Почти ничего не осталось от рукописного наследия реформатора, всё, что нам известно, — это скупые строки из архивов органов безопасности, перекочевавшие в инструктивные письма для атеистической пропаганды, и устойчивая устная традиция в среде духовных последователей Лубсана Сандана.

Национальное самоосознание, чувство Родины неотделимы от знания национальной истории, в спокойном ли или бурном течении которой всегда выделяются личности подвижнического склада, то есть те, которые воистину осуществляют подвижку событий и прежде всего сдвиг в сознании современников или потомков.

Вот такой могучей и возрожденческой фигурой является для бурятского народа, и не только для него, фигура неукротимого Хан-ламы — Лубсана Сандана Цыденова.

Наша публикация не претендует ни на полноту, ни на окончательность и даже на точность. Мы изложим лишь то, что сохранила память, документы и скудные записи бесед с гостеприимными жителями Кижингинской долины, в особенности с неожиданно покинувшим нас и бесконечно душой прекрасным Анченом Аюшеевичем Дашицыреновым. Благодарим также уроженца Кижинги, известного религиозного художника Батодалая Дугарова. Заранее приносим извинения за ошибки и неточности, ведь одна из задач публикации — сохранить, что существует, записать, что не стёрлось в памяти, ибо до сих пор живы те, кто лично знал Лубсана Сандана.

Народная память, традиция устного рассказа до сих пор являются удивительным элементом бурятской культуры, и посему можно надеяться, что материалы, которые мы предлагаем читателю, лишь начало в дальнейшем собирании сведений о замечательной жизни Лубсана Сандана Цыденова. В. М.

БИОГРАФИЯ САНДАНА ЦЫДЕНОВА

(Из архива Совета по делам религии при Совете Министров Бурятской АССР)

Цыденов Сандан родился в 1850 г. в улусе Кижинга Хоринского ведомства и приписан ко двору Балтуева Цыдена (Дампила)-Дармы с присвоением фамилии Цыденов, т.к. согласно действовавшим в то время обычным правам (60 ст. Степ. Зак.) дети внебрачного рождения незамужними дочерьми приписывались ко дворам родителей последней. Отец его, Балтуев, являлся степным ламой и имел середняцкое хозяйство.

Цыденов был отдан в детском возрасте в хуварачество Кижингинского дацана Хоринского ведомства и среди хувараков отличался особым прилежанием и успешностью в смысле освоения грамоты, затем проходил в Кижингинском и Гусиноозёрском дацанах философские курсы, с особым успехом достиг учёной степени гэбши и габжи. Попутно с этим он занимался изучением таинственной мистики (нюнмайвын есо), часто пребывал во временном созерцании.

Цыденов не любил роскошной жизни, тех или иных бесед, в частности дружеских, был негостеприимным, предпочитал держать себя изолированно от общества. При совершении религиозных треб среди мирян старался исполнять их в упрощённом порядке, отступая от общепринятых правил. Будучи критиком в молодые годы, не пользовался особым авторитетом среди окружающего ламства, мнения которого всегда расходились с его взглядами. Ламы его называли "корявым" (борчиго) Санданом. Он считался среди ламства одним из учёных и умственно развитых лам, благодаря чему вошёл в состав возглавляемой пандидо-хамбо-ламой Чойнзоном Иролтуевым делегации буддийского духовенства, командированной в Санкт-Петербург в 1894 г. для участия в торжествах коронования Николая II, вступившего на престол Российского царизма после смерти его отца Александра III.

Будучи в Петербурге, присутствовал на аудиенции делегации с Николаем II, причём не участвовал в поклонении делегатов Николаю II, что не только ставило их в неловкое положение, но и вызвало сомнение со стороны дворцовых чинов и министерства внутренних дел. В то время, когда делегаты в лице Пандидо-хамбо Иролтуева осуждали указанное его действие, Цыденов отвечал им, что он как гэлун не обязан поклоняться царю как христианину, что неучастие его в данном поклонении не является преступным деянием, что поклонение буддийской делегации, в частности, хамбо-ламы Иролтуева как гэлуна и главаря буддийского духовенства Сибири, является отступлением от закона Винаи и служит позором.

На следующий день после данной аудиенции министр внутренних дел (Горемыкин) вызывает одного из представителей от делегации в свой кабинет для беседы по важному вопросу, что является загадочным и создаёт делегатам беспокойство (за исключением Цыденова). В связи с этим делегация направляет к министру главного тайши хоринских бурят, Ш. Д. Аюшеева, который утешает первого с заранее обдуманной махинацией: имевший место во время аудиенции случай непоклонения царю одним из делегатов объясняется последствием чрезмерно патриотического чувства, создавшего потерю сознания и умопомешательство при встрече с царской особой, и что данный случай является результатом того, что он никуда не отлучался из захолустного уголка и не бывал в культурных центрах, что он считал свидание с царём редкостью и наилучшим счастьем. Это удовлетворило министра, так как он был уверен в возможности подобного явления.

Но несмотря на это Цыденов укоряет Аюшеева за то, что он напрасно не доложил министру истинное положение дел, поскольку действие его не должно вызывать нежелательные последствия.

Цыденов, в бытность свою в Петербурге, не посещал ни театров, ни цирка, ни других мест увеселения и не любил ходить по улицам, а также отказывал академикам-востоковедам в устройстве с ним научной беседы, советуя им обратиться по инстанциям, т.е. первоначально вести беседы с той категорией делегатов, которые ещё не достигли обладаемых им, Цыденовым, научных знаний и могут дать им достаточную справку по вопросам буддийской культуры и науки. В это время добился с ним, Цыденовым, вести краткую научную беседу лишь профессор А. Позднеев, который, интересуясь его идеями, считал его реформатором современного буддизма, поддерживающим мистическое направление на основе критики желтошапочников и преследующим цели воссоздания классического индийского (первоначального) буддизма.

Спустя немного времени после возвращения из Петербурга он устраивает в урочище Халцагай-Толгой (Хоринского ведомства) келью, где и возобновляет созерцание в честь бога "Ямандага".

В то время, когда пребывали в Бурятии учёные тибетские ламы (гэгэны), как Жаягсан и др., он устраивал с ними заочный диспут путём переписки по тем или иным вопросам. Например, он старался испытывать Жаягсан-гэгэна (известного своей учёностью среди буддийского духовенства) путём посылки ему отдельных записок. Подтверждая в одной из них культурное строительство и культурную жизнь народов европейских городов (электрическое освещение, фабрики, заводы, места увеселения, роскошную и интеллигентную жизнь и проч.), он требовал дать ему правильную оценку таковых и исчерпывающий ответ, ибо такие легкомысленные буддисты, вроде его, Цыденова, увлекаются данной культурой и весёлой жизнью, чуть ли не до признания этих мест божьим раем, а также обращается к нему с просьбой предсказать ему, где и как он провёл прошедшую жизнь и где он проведёт будущую жизнь после смерти. Жаягсан по первому вопросу даёт ему ответ: "Нельзя определить божий рай по признакам общей культуры", а по второму вопросу отвечает: "Стремление его о дознании его прошедшей жизни нецелесообразно и не вызывает необходимости. Что же касается погробной его жизни, то таковая должна зависеть от того, как он будет вести себя при текущей жизни". Цыденов был удовлетворён данным ответом, что являлось почти единственным случаем удовлетворения учёного.

В марте 1919 г., т.е. в то время, когда в Забайкалье существовала семёновская власть, Цыденов провозгласил себя царём-деспотом 3-х миров (неба, воды и земли), монархом созданного им теократического государства и Цог-тугулдур-ламой Дарма-Ранза, что порождало в Хоринском аймаке теократическое движение, направленное против национальных установлений.

В связи с этим при семёновской власти он подвергался арестам и содержанию под стражей три раза по одному месяцу, ибо его идеи признавались семёновской властью вовсе не странными, что подтверждает то обстоятельство, что он был освобождён из-под стражи в конце 1919 г., когда в пределах Забайкалья шумело против семёновской власти крестьянство, и когда против восставших крестьян велась беспощадная борьба, вплоть до массовых расстрелов.

В первом квартале 1920 г., когда действовала в Прибайкалье власть трудящихся, Цыденов при поддержке единомышленников-теократов возобновляет свои идеи в заявлениях, поданных на имя органов революционной власти с указанием звания "Царь-деспот", стремясь к созданию балагатских установлений и т.д., чем и создаёт долго не прекращаемое теократическое движение против автономии. За указанное деяние он был подвергнут соответствующими органами правительственной власти ДВР (Дальневосточной Республики) аресту (в апреле 1920 г.) и содержался под стражей в Верхнеудинском домзаке, вплоть до марта 1922 г., т.е. до высылки его в один из отдалённых краёв, где он и пропал без вести. По словам местных жителей, продолжительность пребывания его в созерцании в общем вылилась в 33 года. В момент созерцания он держал себя изолированно и был замечен в усиленном употреблении водки, ибо его послушники (шабинары) часто привозили водку целыми вёдрами под предлогом возлияния богам-хранителям.

Таково содержание официальной версии жизни Лубсана Сандана. Несмотря на грубоватость и сухость изложения, безымянный составитель документа не может скрыть чувства гордости за известного соотечественника.

Теперь приведём запись устных рассказов, объединённых общим названием — "Предания Кудунского круга".

«ПРЕДАНИЯ КУДУНСКОГО КРУГА»

Ключ Сандана

В Кижингинском дацане Лубсан в юном возрасте был хувараком и отличался необычайной серьёзностью и замкнутостью, всегда сторонясь общих детских игр своих сверстников. Но однажды он позвал своих друзей по послушничеству и предложил им сам игру. Она была несложной и странной. Показав на небольшой куст на поле, он предложил кидать в него камни. Вначале игра увлекла их, но затем один за другим они оставили Лубсана, и он один продолжал кидать камни. За этим занятием его видели до самого вечера. А на следующий день в том месте, где рос куст, обнаружили небольшое озеро с прозрачной и холодной водой. Его так и называют до сих пор — Озеро Лубсана Сандана, точнее — Ключ Сандана.

Есть версия, что это происходило не в районе Кижингинского дацана, а около Гусиноозёрского.

Шуньевый кувшин

В одной из комнат в дацане сидел маленький Лубсан и играл, ударяя деревянной палочкой о глиняный кувшин. Раздавались негромкие ритмичные звуки. Ламе, находившемуся рядом с Лубсаном, наскучила игра мальчика, и он приказал ему перестать забавляться таким образом.

И что же — Лубсан продолжает взмахивать палочкой и ударять ею о кувшин. Но поражённый лама не слышит никаких звуков. Присмотревшись внимательнее, он обнаруживает, что мальчик бьёт о кувшин, и палочка проходит насквозь, не издавая никаких звуков, как будто кувшин стал как пустота. А тело самого Лубсана в сидячем положении парит неподвижно в воздухе над полом.

Об этом случае узнал весь дацан. А про Лубсана стали говорить, что он в столь раннем возрасте познал сущность шуньи.

Голый Сандан

Лубсан Сандан, уже будучи взрослым, жил в хамбо-дацане, в одном из ламских домиков, кажется, это было в Гусиноозёрском дацане. Ему помогал один дедушка. Была глухая осень, стемнело. Дедушка устроился спать под навесом на улице. Вдруг видит, стоит голый человек, в это время шёл сильный дождь и было холодно. Старик — в дом: горит лампа, лежат книги, а Сандана нет. Заходит голый Сандан, кожа красная, замёрз. Объясняет: "Мы, люди, в доме живём, а животные — на улице. Я решил на себе испытать, как они в такой холод живут, что чувствуют". Так просто и буднично объяснил Лубсан Сандан, очевидно, непростое своё деяние.

Встреча

Первая встреча Лубсана Сандана и Джаягсы-гэгэна произошла в Кижингинском дацане. Когда туда приехал Джаягсы-гэгэн, все к нему шли, а Лубсан Сандан не пришёл. Они начали в пределах дацана переписываться. Пришёл к Сандану в это время Агади-лама, брат его матери. (Позже самого Лубсана тоже называли почтительно Агади-лама.) И стал корить Лубсана: "Ты почему не идёшь? Иди!" Лубсан сделал вид, что идёт и стал одеваться. Агади пошёл к выходу, Лубсан за ним, но в последний момент, когда Агади переступил внешний порог, Лубсан Сандан вдруг запер дверь, а сам остался внутри дома.

Через трое суток после переписывания Лубсан Сандан всё же пришёл в дацан. Джаягсы-гэгэн встал ему навстречу, и они на равных поклонились друг другу.

Реформа

(Действующие лица и краткое содержание)

Именно в этот первый период зародилась идея реформы буддизма. В обсуждении принял участие целый круг лиц, в основном ламы Кижингинского и Чесанского дацанов (из бурят), и два высоких тибетских гостя — Джаягсы-гэгэн и Акпа-гэгэн, его друг и соратник. Инициатором реформы был Лубсан Сандан. Это ему принадлежит знаменитая фраза, которую он бросил на предложение стать хамбо-ламой: "Дацан — это сансара".

Эрдэни Ламхе, настоятель Чесанского дацана, был связан с Джаягсы-гэгэном ещё до раскола. У него были два известных впоследствии ученика, бывшие друзья детства, — Санданэй-лама и Гурусорже.

Гурусорже — один из самых активных противников реформаторского движения Лубсана Сандана и Джаягсы-гэгэна. Противники реформ остались жить в дацановских домах и стали называться хошунами.

Последователи Лубсана Сандана стали называться балагатами (откочевавшие).

Санданэй-лама, друг детства Гурусорже, дамдинъянсановский йогин (главный идам Акпы-гэгэна), в момент разобщения решительно принял сторону Джаягсы-гэгэна, а в дальнейшем — балагатов.

Энергия к разделению уже была велика, когда в Чесанский дацан приехали Джаягсы-гэгэн и Акпа-гэгэн. Остановились они в доме у Гурусорже, каждый в отдельном помещении. В эту ночь в дацан прибыла неизвестная, необычной красоты, женщина. Утром в дацане стало известно, что Джаягсы-гэгэн был у неё ночью, а Акпа-гэгэн не был. Поскольку оба были гэлонгами, то часть лам во главе с Гурусорже осудила Джаягсы-гэгэна, другая же часть лам отнеслась к этому без осуждения. Оба же гэгэна относились всегда друг к другу дружески, сотрудничали и относились с пониманием к особенностям пути другого. Вскоре после этого сторонники балагатского движения покинули Чесанский и Кижингинский дацаны и сосредоточились в Шулутайском дацане, к востоку от Кижинги. Шулутайский дацан стал главным дацаном балагатов.

В дальнейшем Лубсан Сандан основал на правом берегу Кудуна, на склоне Кудунского хребта, против села Усть-Орот, обитель для созерцания, где и провёл около тридцати лет в окружении самых близких учеников. Опыт непосредственного ведения ученика Учителем, акцент на созерцательной практике, уединённость жизни в сочетании с активностью по отношению к сансаре, освоение максималистских практик стали нормой жизни новой общины. Все эти годы соратником Лубсана Сандана был Агван Силнам Тузол Доржи, в миру — Доржи Бадмаев.

БИОГРАФИЯ БАДМАЕВА ДОРЖИ

(Из архива Совета по делам религии при Совете Министров Бурятской АССР)

"Бадмаев Д. родился в 18.. году в улусе Средняя Кижинга Хоринского ведомства и происходил из семьи середняка бурята Галзутского рода Хоринского ведомства Бадмы (Доржи) Балданова (Жамаева), проходил духовное образование в Кижинском дацане, где получил звание гэбши, причём он считался одним из лучших философов. Будучи в Монголии более года, занимался изучением таинственной мистики. По приезде из Монголии он ведёт жизнь степного ламы, отступая от правил дулби-виная, ибо он считал себя последователем мистического учения.

В момент созерцания Цыденовым мандала, Бадмаев Доржи обслуживал его беспрерывно; как незаменимый ученик, пользующийся его доверием, выполнял религиозные требы поклонников, благодаря чему последние называли Бадмаева младшим их учителем (Малый Лама).

Во время теократического движения, имевшего место в 1919 г., при семёновской власти он был проводником идеи С. Цыденова, а потом учредительным собранием теократического государства, созданного С. Цыденовым, провозгласившего себя царём-деспотом, назначен наследником на его престол; причём был подвергнут семёновской властью к арестам три раза совместно с Цыденовым и умер в начале 1920 г. после освобождения из читинской тюрьмы".

(Тело Агвана Силнам Тузол Доржи на телеге привёз на Суархэ сам Лубсан Сандан. На Суархэ была построена ступа. Частично была разрушена. Восстановлена в 1992 году; ред.).

Ритуал Дамжана

Агади-лама (Лубсан Сандан) был позван провести ритуал Дамжана — покровителя кузнецов.

Старик, который позвал его, повесил на главное место икону с изображением Дамжана, поставил три балина и всё хорошо украсил. Когда вошёл к нему Учитель Лубсан и увидел всё так почтительно приготовленное, он смял руками балины, превратив их в бесформенные комки теста, а икону Дамжана снял с алтаря, свернул трубкой и засунул в кольца сундука, сказав: "Для простого кузнеца этого вполне достаточно".

Старик был ужасно всем этим напуган.

Лубсан Доржи и шаман

Эта история об ученике Агвана Силнам Тузол Доржи. Звали ученика Лубсан Доржи. Он созерцал безрогого чёрного Ямандагу — хозяина кладбищ и жил на Суархэ. Однажды он поехал на праздник, к утру должен был по приказу Учителя вернуться. Но на празднике он напился и стал показывать сиддхи — дул на листья крапивы, и те вяли. Потом совсем напился, и его повезли на телеге. По дороге его встретили и сказали, что зовёт Учитель. Он тут же передал своё опьянение одному старику, и тот упал сразу пьяным, а Лубсан Доржи трезвым поспешил на "Поляну" (Суархэ). В своём доме он обнаружил сброшенный алтарь и жертвенник (это сделал сам Учитель). Лубсан Доржи бросился к Учителю, а тот его избил палкой до крови и прогнал. Все другие ученики видели это, многие жалели его и даже плакали. Лубсан Доржи поселился выше, на Аршане, и его братья носили ему еду. Тогда Учитель и их избил. Лубсан Доржи переехал ещё дальше, к своему ученику, — и тот был избит. Он поселился у Бату-художника, тоже ученика Агвана Силнам Тузол Доржи, и Бату-художник был избит. Тогда он уехал к своим родным в Читинскую область. Там и созерцал дальше.

Однажды от шамана передал кто-то ему мешочек-пузырёк с топлёным маслом, и пока он с ним ехал, мешочек этот за пазухой всё время дёргался. Он его взял в руки, и в руках тоже было трудно удержать. Даже в зубах пытался зажать он непослушный мешочек. Наконец, Лубсан Доржи сразу по приезде домой сделал светильник, заправив его маслом из этого мешочка, светильник загорелся исправно, и только тогда прекратилось наваждение. Лубсан Доржи понял тогда, что к нему привязался женский шаманский дух. Чтобы избавиться от него, совершил Лубсан Доржи ритуал необычайной эффективности — дордуг Сэндэмы. Как раз в это время шаман вселил в себя в очередной раз этого духа и вдруг страшно испугался и закричал: "Я боюсь Лубсана Доржи!" И выпустил духа, в воздухе запахло горелым, кожей и костью. Соученики Лубсана Доржи потом смеялись над ним, мол, против какой-то незначительной ведьмы-духа он применил такой мощный метод, способный отбросить целое сонмище самых сильных вредоносных духов или мар.

Лубсан Доржи закончил, наконец, полностью положенное количество созерцаний и увидел в тот же миг, что его дом со стороны Учителя окружает радуга; и он всё понял, что случилось с ним за последнее время. Сразу поехал к Учителю, и тот его обнял.

Дворец-мандал

В период созерцания на Суархэ ученики и лучшие художники из бурят построили Лубсану Сандану жинхор Ямандаги. Это был деревянный дворец, прекрасно разрисованный, украшенный драгоценностями. Размер дворца был таков, что в него можно было вполне войти. Лубсан Сандан, когда дворец был готов, зашёл в него, сел в центре и провёл несколько часов в созерцании. Затем он вышел, а дворец с жинхором был по его приказу сожжён.

Выход из созерцания

Среди последних рассказов о Лубсане Сандане есть один о его выходе из Ямандагинского созерцания. Когда Бурятия, а точнее хори-буряты, были между Семёновым и "Большим Красным", Семёнов требовал призыва молодых бурят в своё войско. Но Лубсан Сандан, чтобы спасти от призыва молодых людей, стал среди стариков распространять слух, что такой-то, мол, объявил себя царём, считает бурят своими подданными и запрещает им вступать в войско атамана Семёнова. В ответ на это на Суархэ пришёл отряд во главе с генерал-майором Корвин-Петровским. Лубсан Сандан был совершенно один, он вышел из дома и сказал: "А! Так и должно быть. Закончив созерцание, я должен был покинуть уединение из-за прихода войск". "Ты почему мутишь народ?" — спросили его. — "Да, это я не даю вам людей. Не дам народ вам". — "Тогда мы тебя арестуем". — "Пожалуйста", — ответил Лубсан Сандан, и его посадили в телегу и увезли. Это было в 1920 году.

В тюрьме, куда был препровождён Лубсан Сандан, он не раз доставлял охране изрядные хлопоты. Сколько бы его ни запирали в камере, он неумолимо и непредсказуемо появлялся на крыше тюрьмы, никакие запоры не помогали. И однажды исчез из тюрьмы совсем. Снова попал в тюрьму уже при советской власти.

Рассказ Цыгана

Последним, кто видел Лубсана Сандана, был Цыган. Цыган потом и описал эпизод о последней встрече. Цыган знавал Лубсана Сандана по тюрьме. Когда же он его видел последний раз на Улан-Удэнском вокзале, Лубсан Сандан преобразился, ему на вид было около сорока лет. Он сел в поезд, отходящий на Запад. Цыгану сказал, что уезжает в Италию. Лубсан Сандан достиг сиддхи бессмертия и не собирался покидать сансару.

Предполагалось, что в будущем он снимет силу заклятия и укротит Роланда Кижингинской долины, который сокрыт под землёй, под невысоким обо, в двух километрах за Ушхайтой, слева от дороги, если ехать из Кижинги в Леоновку. По другой версии — обиталище Роланда — в районе Эдэрмыга.

Дашицыреновы

Много было последователей Лубсана Сандана и среди мирян, в особенности среди жителей Кижингинской долины. Между сторонниками Лубсана Сандана и хошунами возникла вражда. Среди мирян-балагатов выдвинулся Аюшей Дашицыренов, чаще звали его просто Даша. Однажды балагаты, заранее узнав путь следования отряда хошунов, сделали вооружённую засаду в лесу по дороге из Улзыту к Суархэ. Но Даша выступил перед земляками со страстной речью и удержал их от убийственного плана. "Наше дело — двигать колесо Дхармы!" — сказал он, кровопролитие было предупреждено. Позже, повзрослев, многие из тех, молодых тогда, оценили мудрость и дальновидность Даши. Избежали крови, а значит, избежали в дальнейшем мести детей и родни кижингинских родов друг на друга. Дашу Дашицыренова называли "главой балагатов", имея в виду его авторитет среди светских последователей Лубсана Сандана. Он был отцом Анчена Дашицыренова.

Анчен Дашицыренов, глава славной семьи Дашицыреновых, хорошо был известен и землякам, и многим буддистам-европейцам. Для последних он был не просто старейшим из учеников Б. Дандарона, но воплощением народной бурятской культуры, а в силу своих удивительных человеческих свойств — символом буддийской идеи взаимопомощи между людьми. Его так и называли часто за глаза — бодхисаттва.

Эти краткие строки — посмертная дань старшему другу и духовному собрату, так неожиданно покинувшему всех в январе 1992 года. Ныне его старший сын Цыван Дашицыренов является настоятелем Кижингинского дацана.

Документы балагатского движения

До сих пор сохранились некоторые рукописи и документы балагатского движения. Среди них — "Хвала Лубсану Сандану" — этот текст не очень редок и доступен.

Есть "Манифест Лубсана Сандана" на монгольском языке, типографская печать, 30 см. Текст содержит удивительные и смелые предсказания о распространении тантры, о будущем цивилизации. Идеи текста близки, а в целом даже опережают самые смелые догадки В.И. Вернадского и К.Э. Циолковского. Язык текста символичен, труден в переводе.

Сохранился перевод на монгольский язык с тибетского "Карнатантры" Нацог-Рандола. Перевод сделан в начале века Агваном Силнам Тузол Доржи. Известен только один экземпляр.

Есть письмо самого Хан-ламы, хранящееся в чёрном переплёте, — это подлинная рукопись Лубсана Сандана, находится ныне (1987) в Кижингинской долине. Не доступно.

Есть три общие тетради в жёлтой обложке, написанные рукой Лубсана Сандана. Местонахождение неизвестно.

Преемственность

Среди тех, кто давал Лубсану Сандану посвящения, известны:

• Акпа-гэгэн (тибетец) — алмазный (ваджрный), коренной Учитель Лубсана Сандана, первый его Учитель;
• Джаягсы-гэгэн (тибетец) — идамовский (по Ямандаге) Учитель, Воплощение Падмасамбхавы, предыдущее рождение Б.Д. Дандарона;
• Намнанэй-лама (бурят) — один из Учителей Лубсана Сандана, Перерожденец Ролоцзавы;
• Хайдуб-лама Ринпоче (тибетец) (Лама-Римбоши — бур. произн.) — дал Лубсану Сандану жуд Ганжура;
• Лама Жембал (бурят) — дал Лубсану Сандану жуд на всю систему Жод.

Таковы немногие сведения о жизни Лубсана Сандана Цыденова. В этих небольших рассказах нет особой редакторской правки, они опубликованы так, как услышаны, ибо запись проводилась по памяти, но сразу после беседы с рассказчиком.

Скупы и неполны приведённые выше сведения о реформаторской и политической деятельности Цыденова. Эта тема ещё требует сбора материала и его исследования. Но выдающаяся роль Лубсана Сандана Цыденова в развитии духовной жизни Бурятии несомненна, общую канву которой мы представили в статье "Дхармараджа Бидия Дандарон" ("Гаруда", № 1, 1992). Своей необычной деятельностью Лубсан Сандан заложил заряд духовности, который не мог не проявиться в означенное историей время, несмотря на грядущие опасности. Он, очевидно, всё предвидел, передавая своё духовное могущество в 1921 году перерожденцу Джаягсы-гэгэна, сыну своего соратника Доржи Бадмаева, семилетнему Бидии Дандарону. Именно Дандарону выпала героическая доля борьбы, выживания, сохранения и, наконец, развития и проповеди учения и стиля, заповеданных духовными подвижниками начала XX века.

Итоги этой деятельности налицо — возрождение всего спектра буддийских школ не только в Забайкалье, но и на территории всей России, и национальное, духовное возрождение самой Бурятии. В. Монтлевич