Обеты и страх шуньевой бездны

Обеты и страх

В каждой буддийской колеснице есть свои клятвы (санскр. samaya, тиб. dam-tshigs) и обеты. Каждая сангха акцентирует одни и оставляет за скобками другие. Эволюционирует мир, сменяются кальпы – обновляются устаревающие обеты. Сейчас уже странно читать некоторые заветы Шакьямуни для монахов-современников из его окружения: «не чавкать за столом», «не хватать еду руками», «собственную одежду мыть самому», «не испражняться стоя».

Иное в тантре. Сурово и мощно выглядит главный тантрийский обет: «Клянусь реализовать созерцаемого идама, ибо так и только так познается природа учителя». Обеты, данные тантрийскому учителю, почитаются выше общебуддийских; нарушение их учеником порой даже провоцируется для демонстрации его истинного, а не декларируемого духовного достижения.

Среди иерархии мотиваций вступления на путь дхармы – спасения, блаженства, тайны, страха посмертного небытия или вечного страдания и др. гелугпинцы считают главными страх страданий сансары и веру в то, что Три Драгоценности могут спасти от ужасов сансары. В 60-е годы доминантой были два иных мотива, кратко выражаемые двусоставной формулой неразделимых устремлений: «хочу знать, чтобы помочь». На тантрийском этапе – это Мудрость недвойственности шуньяты (хочу знать) и блаженства (чтобы помочь) – отправная точка «гнева неведения». Эту двусоставную формулу «неразделимых устремлений» традиция называет бодхичиттой. Но подчеркну: главным мотивом тогда на фоне общей неудовлетворённости была жажда знания.

Действия учеников определяются нравственными принципами дхармы и отличаются заповедями Учителя. Отсюда право и ответственность определять момент и содержание (степень открытости) Проповеди (Ваджрная речь). Истинная же Проповедь никогда не прекращается, ибо это сама жизнь и тем более – общение между ваджрными братьями и сестрами.

Если есть страх нарушить обеты, общие и специальные, то это не так уж и плохо, заслуги и будут согласно такому «уровню» соблюдения правил.

«Беда» в том, что обеты ни взять, ни исполнить. Поэтому страх обета – это ненужный костыль, подобный христианскому методу борьбы с гордыней при помощи страха Божия. В буддизме сомнение выше обета, ибо работа мысли с сомнением (вместерожденным с мудростью) есть причина творчества и Пробуждения.

Дхарма страх есть у всех. Есть и у практикующих тантру, но у последних, затрагивая область мысли и психики, она, тем не менее, не должна определять целеполагание. Иначе – комплексы, взрывы клеш, сумасшествие. Истинно тантрийский подход состоит в созерцании самого страха, в применении в созерцании испытанных методов трансформации клеш.

«Со мной останутся те, кто не боится сансары», – с этой фразы Дандарон начал в июле 1972 года Ваджрную Проповедь и повел учеников в гневную тюремную мандалу.

Он же сказал: «Истинный йогин должен при жизни испытать смертные страдания». И своей жизнью неоднократно подтвердил эту неумолимую печать сансары на Пути созерцателя. Без подобной суровой и бесстрашной практики Ясного Света неоткуда взяться пониманию шуньяты Блаженства, шуньяты Проявленного!

Суровы буддовогордые образы боддхисаттв-сиддхов в буддийской иконографии. Взгляните на лики учителей любой традиции, и все сомнения о Проповеди, духовном праве и дхарме решимость исчезнут сами собой. Человек принимает решение всегда на уровне отсутствия полноты информации. Только тогда это будет решимость. В этом – шуньевая составляющая познания, поведения и продвижения, не говоря уже о вместерожденной практике махамудры. Тем, кто боятся шуньяты, радуга Ясного Света не приносит радости, их восторг и вдохновение лишь временны, и все чаще настигает провал в тяготу страдания и уныния.

Закат классической религиозности и нерелигиозность классического буддизма

Утверждение об «отработанности религиозных программ» смущает. Но никто: ни счастливое бюргерство христианского Старого Света, отдавшее заботы о своем посмертии религиозным структурам; ни самоуверенный атеизм юной Америки, прикрывающийся конформизмом полусектантских учений; ни молодое, здоровое, радостно славящее Аллаха поколение исламского Востока – парадоксально сохраняющее генофонд планеты, – не опровергают этот тезис. Нельзя забывать, что первичная, неискаженная цель большинства религий – не рай на Земле, но постижение себя и божества. В иудаизме и христианстве – установление общения с Богом, в индуизме – постижение Бога в себе, и совсем иное в буддизме – Пробуждение истинной свободной самоприроды.

Этим целям перестали соответствовать мировые религии, вырастив паразитирующие на первоидее общемировые структуры, а значит, уловившись в сети многоликого Дэвапутра-мары (Мары Сына Небожителя). Не скрывая заявляют исповедники этих, давно уже по сути протестантских, верований: «Мой жизненный успех – свидетельство божьей благодати!». Религии перестали вести к Богу, они стали вполне светскими институтами.

Конечность религиозных программ заповедана их основателями. Будда прямо говорил о тысяче, а потом даже о пятистах лет процветания дхармы, о смене её иным учением в грядущую эпоху Майтреи. В китайской традиции идея деградации и упадка дхармы выражена еще чётче: сначала эпоха процветания, затем эпоха формализованной формы учения и, наконец, завершающий период псевдоучения.

Да и христиане с ожиданием конца света, апокалипсиса, пришествия Антихриста, тоже ограничивают время жизни христианства как религии, как системы нравственных и философских установок.

Не прост буддизм даже в форме народной религии, еще труднее как монашество с программой философского образования, совсем сложен в метрике поведения сиддхов и постижим лишь для немногих на уровнях атийоги и махамудры.

Учение Будды изначально заряжено динамичностью и многоуровневостью. Человек же по природе своей стремится к определенности и постоянству. И даже опытные буддисты порой пасуют при резкой смене установки. Так было при Втором повороте Колеса учения Нагарджуной: сотни подвизающихся кончали жизнь самоубийством либо погибали от разрыва сердца или инсульта. Они были буддистами и не смогли воспользоваться соблазном объявить Нагарджуну еретиком, им хватило понимания признать буддистичность и истинность его учения, но взглянуть в шуньяту по-новому было не в их природе.

Дандарон переводил иногда шуньяту как бездна. Наивно утверждать, что в бездну осмелятся «смотреть» многие, а тем более практиковать ее. Но бодхисаттвам-махасаттвам – мужчинам и женщинам, велено по естеству практиковать эту бездну в блаженстве шуньяты с Тарами и дакинями, бодхисаттвами и даками, вместерожденно с вами познающими шуньяту блаженства.

Игра шуньяты и Ясного Света, их «осцилляция» немыслимой частоты, «выше которой нет», как говорил А.И. Железнов, порождает эффект зеркала Вайрочаны, возможность знать о себе голое «есмь». А далее – чистота, блеск и богатство Ясного Света, или манящая, но путанно-страдательная сансара.

Мало кто может иметь дело с реальностью шуньяты – Открытым горизонтом, Неисчислимостью и постоянно и принципиально незавершаемым Творчеством.

Все сказанное про буддизм-не-религию не очень уютно. Но тантра – это битва, и есть прекрасная установка: пять органов чувств превыше всех сиддх!

Шуньята – не дхарма, как и время. Это обозначение открытости и беспредельности бытия, это категорически определяет буддизм как незамкнутую систему. В этом его естественность и трепетный ужас для робких.

Убоявшиеся прибегли под покровительство Мары духовных наркотиков, жрецы которого, изучив язык буддизма, но не реализовав его максимы, стремятся завоевывать мир под магические и убогие заклинания. Иллюзия спокойствия и духовного усилия в ретритах и дхарма-центрах; «вибрации» и массовый психоз псевдосамадхи на бенефисах лам-гастролеров; веселье и тусовочная кутерьма новообращенных статистов духовных структур, мнимое приобщение к опыту великих йогинов в доморощенном отшельничестве – вот несомненные знаки упадка учения.

Мы говорим: русский буддизм, готовясь, не иронизируя, добавить православный. Буддизм сможет стать душевнее, когда станет, наконец, русским. Просто слишком холодны были сердцем буддийские первопросветители славян – щербатские и розенберги. Мы отчасти унаследовали холодный блеск их интеллектуальных экзерсисов.

Появится и в русском буддизме благодать и старчество, и духовное водительство в русском стиле – с отеческой заботой и милосердием. Будут и русские буддийские лавры, подобные Самье и Лаврану.

Русский буддизм в России и есть Великое Сострадание. Шуньевая обнаженность и гладкость акаши холодны и реально небытийны. Но дхармакая безлично бодхичиттово узорит акашу, и буддизм, не мыслимый без бодхичитты, просто обязан быть одетым, в нашем случае – в одежды русской национальной культуры.

Национальный буддизм – это всегда религия. Но есть тантрийские бодхисаттвы, буддисты-как-таковые, все они – никак не религиозные люди. Нагарджуна, Васубандху, Лонченпа, Дандарон – буддисты, скорее даже необуддисты, но это нерелигиозный тип личности. Это бесстрашники, они всегда в опасной точке разрыва горизонта, где слышен рык Дамдина. Недаром Дандарон в «Черной Тетради» писал, что Сократу и Платону нашептывал в ухо некто вроде Хаягривы.

Сокровенной сутью любой нации является её язык. С какими бы формами культуры ни взаимодействовал буддизм вплоть до гармоничного взаимопроникновения, как, например, в Китае, национальной религией он будет тогда, когда язык дхармы и язык народа станет одним языком. Это и есть самое эффективное условие рождения национального буддизма: тексты Канона должны быть переведены на русский язык; ритуалы, молитвы и славословия должны звучать по-русски. Вот тогда буддизм и станет русским по достаточному условию.

18.04.2012 г.