Декабристы и ламство в Бурятии: к истории взаимоотношений

Во второй половине XVIII века в забайкальских степях буддизм уже глубоко пустил корни. Сформировался религиозный институт, наступило относительное спокойствие в борьбе родов за власть на жёлтом троне. И началось развитие вглубь, способствующее повышению уровня духовного и умственного развития населения, успехи которого были не раз отмечены многочисленными путешественниками и учеными, один из которых, Кастрен, сформулировал благосклонно цитируемую бурятскими исследователями фразу о позитивном влиянии буддизма на повышение общего уровня образованности среди бурят, из которых по статистике прошлого века каждый четвертый – духовного звания.

В этих местах жили английские миссионеры; некоторые закончили здесь свой жизненный путь. Здесь же провели наиболее зрелую часть жизни и участники декабрьского 1825 года восстания братья Н. и М. Бестужевы, К. П. Торсон со своими семьями. Разговор об английской и селенгинской миссии – тема, стоящая несколько особняком, поэтому мы коснемся её пока мимоходом. Основное же содержание статьи – взаимоотношения селенгинской колонии декабристов с представителями ламства и их окружения.

Жизнь на каторге для петербуржцев-декабристов, как замечают в предисловии к «Письмам из Сибири» авторы издания, явилось «пробным камнем прочности того порыва..., который толкнул их на революционное дело. Революционные преобразования на благо Отечества не удались»¹, но остались возможности практического (по мере сил) осуществления своих убеждений.

Адмирал Н. С. Мордвинов подал Императору в своё время проект «Устройства судьбы декабристов», где писал: « ... участники недавнего заговора умерли для Европейской России и никогда не должны пользоваться в ней гражданскими правами , но все они получили, за исключением очень немногих, тщательное образование; все они обладают необходимыми данными для того, чтобы снова стать людьми, приносящими пользу государству; а приобретенные ими познания могут способствовать овладению другими, ещё более полезными»².

Мордвинов предлагал создать в Сибири академию, которая пополняла бы кадры для развития Сибири, а профессура в этой академии – декабристы. Предполагалось перевести декабристов и их детей в разряд сибирского дворянства. Действительно, Сибирь и поныне бескрайнее поле деятельности, а для декабристов, помещённых в новые условия жизни она была вдвойне terra nuova. Сибирь развивалась свободнее сравнительно с центром. Ярчайший пример тому – Кяхта.

Полностью разделяя мнение М. К. Азадовского и И. М. Троицкого о том, что «Мы должны последовательно ознакомиться с их прожитой жизнью после отбытия наказания, проверить, что же осталось от них после суровой каторжной закалки, с чем они пришли к свободной деятельности. Эта проверка ещё не проделана, но по накопившемуся уже материалу, можно судить о том, какие она даст результаты³» – автор пытается внести свою лепту.

Проблема выбора места. 1839 июля 30 дня Николай и Михаил Бестужевы пишут своим родным о своем желании поселиться «по эту сторону Байкала», прося у матери благословение «на новое поприще терна и забот». Селенгинск встретил поселенцев доброжелательно. В доме Старцевых, где их приняли на временное житье, декабристы ощутили неподдельное тепло и гостеприимство: «здесь такие добрые люди, что разве только родные поспорили бы с ними во внимательном попечении, которую мы здесь встречаем на каждом шагу»⁴. Домик, в котором мы поселились, был чистенький тёплый флигелёк, некогда бывший обиталищем Ворошилова, деда Старцовых по матери»⁵.

«Мы прожили в Селенгинске около полутора лет в доме почтенного купечества семейства Старцовых, совершенно как между родными; гостеприимство, радушие, самая заботливая внимательность не только были оказаны в то время, но не оставляют нас и теперь. Родоначальница семейства Федосья Дмитриевна, почтенная и необыкновенно умная старушка была нам совершенно матерью; сын её Дмитрий Дмитриевич молодой человек, здешний купец, очень умной и доброй собеседник, жена его красавица и скромная необыкновенно женщина, как будто следует значению своего имени Агнессы», – пишет Николай Бестужев своей сестре Е. А. Бестужевой 15 ноября 1839 года⁶. И брат Михаил пишет сестре спустя два года (12 октября 1841 года), что «в продолжение всего времени, что мы прожили в этом доме, я не слыхал ни одного бранного, даже громкого слова в отношении хозяев со слугами; всё говорится ласково, будто детям, и исполняется без промедления и прекословия; и большой дом идёт как верные часы; без шуму, без торопливости, без понуждения; но зато хозяйской глаз везде: на кухне, на погребу, в кладовых. Присмотр заменяет здесь строгость. Это почти тоже, что мы видали в домах немецких купцов в России. Хотя мы знакомы со всеми, но чаще бываем домах в двух, много в трёх, и из них – это дом Старцовых»⁷.

Семейство Старцевых сыграло в жизни ссыльных весьма значительную роль. И. И. Попов во втором томе «Минувшего и пережитого» называет их «крупнейшей и влиятельной купеческой семьей в Селенгинске»⁸, там же поясняя, что начало этому знакомству было положено ещё в Чите, так как казематский врач Д. Ильинский был зятем Старцевых. И затем, годы спустя, старший сын, Д. Д. Старцев, был крестным отцом детей Михаила Александровича Бестужева; его же дети были крестниками и учениками Николая Александровича. Старший сын Д. Д. Старцев Семён был подготовлен М. А. Бестужевым в Университет. (В семье Д. Д. Старцева – скажем, забегая вперед, – был воспитан и внебрачный сын Николая Александровича от бурятки). Брат Дмитрия Дмитриевича – Алексей, имел свою контору в Тянцзине и в 60-х годах через него осуществлялись контакты Герцена с сибиряками. Архивные документы 1818 года свидетельствует о том, что Д. М. Старцев был селенгинским бургомистром⁹.

Селенгинск стоял на торговых путях, чему своим развитием и обязан. В XVII веке торным был путь с Оби на Енисей, он шёл через Московский волок, связывающий приток Оби Кеть непосредственно с Енисеем вблизи г. Енисейска¹⁰. А путь с Байкала, который в последнюю четверть XVII века сделался общеупотребительным, шел с Селенги «сухим путем» по берегу её притока р. Уды, затем направляясь к трём Еравнинским озерам: и «будут те озера кругом верст 20 и больше ... и выходили на Шилку. Это был тот путь, которым ехал в 1675 г. Спафарий, а после него Избрандт и Лаге. Он сделался официальной дорогой в Китай, которой долгое время велись все дипломатические и торговые пути с этой страной»¹¹. Значительная часть сибирских грузов, следовавших через Сибирь из Кяхты в районы европейской части России формировались в осенне-зимний период. Опыт перевозок по Московскому тракту показывал, что за 120-140 дней более или менее надёжной работы зимнего санного пути, от ледостава до весеннего паводка, лишь небольшую часть товаров, следовавших из Восточной Сибири, можно было доставить в конечные пункты назначения европейской части страны. Подавляющая же масса сибирских товаров, предъявляющихся с установлением санного пути к перевозке, дислоцировалась в течение зимы на многочисленных пристанях Обь-Иртышского бассейна ... «Транспортировка грузов через Урал являлась самым узким местом слабой и прерывистой нити Московского тракта, соединявшего пробуждавшуюся к хозяйственной жизни Сибирь с рынками европейской часть страны»¹².

«Окружной город Селенгинск лежит под 51⁰ 5' 23'' сев. широты и 120⁰ 18' 11'' восточной долготы на тракте от Троицко-Савска (Кяхты) в Верхнеудинск, от обоих берегов р. Селенги в 452 верстах от Читы, в 6296 верстах от Петербурга, в 5692 верстах от Москвы. Город состоит из двух частей... Новый город отдален от реки на 1 1/2 версты. Устроенной пристани не имеется... Мостовых в Селенгинске нет... Есть телеграфная станция. В городе всего две церкви, из которых одна каменная и 2 часовни, домов 231, все деревянные... В городе нет ни ярмарок, ни базаров, но в известные дни устраивается сам собою базар для торговли съестными припасами, преимущественно хлебом. Ремесленников насчитывается до 60 человек, все они одиночки и работают только по заказу местных жителей. Заводов в городе 2: свечно-мыловаренный и кожевенный... К предместьям города относят старый Селенгинск и несколько дворов, расположенных по течению Селенги, на левом берегу, в которых считается населения: дворян потомственных – 1, личных – 6, почетных граждан – 2, духовных – 20, мещан – 215, разночинцев – 118. В общественном отношении предместья подчинены Городской думе и в полицейском – Селенгинскому окружному полицейскому управлению. Ремесленная промышленность такова, что ремесленных заведений не имеется, но в частности ремесленной промышленностью занимаются: хлебников – 7, булочников – 12, мясников – 7, портных – 2, сапожников – 5, печников – 4; у них рабочих 6, столяров – 3, маляров – 4, кузнецов – 2, коновал – 1... На счёт города содержатся учебные заведения: 1) приходское училище, основанное в 1845 г. На содержание оного опускается: учителю – 300 руб., законоучителю – 90 руб., на учебные пособия – 50 руб., на отопление и освещение – 43 руб. 12 1/2 коп. Что касается городского благоустройства, то каменных зданий не имеется. Возводимые же деревянные постройки производятся по утвержденному плану и фасаду. Мощённых улиц нет и по крепкому грунту таковые не требуются. Протяжение застроенных улиц: продольных 357 1/2 сажень, поперечных – 350 сажень»¹³. Мы привели столь пространную цитату о Селенгинске с тем, чтобы впоследствии, когда мы будем говорить о просветительской деятельности декабристов, было легче представить, на каком экономическом фоне она развивалась.

Благосклонная оценка, данная братьями месту своего поселения не менялась. Н. А. Бестужев писал: «Во всей Сибири ты не найдёшь чёрной избы, едва отыщешь решетного хлеба. Русский мужик редко ест говядину; здешний если не всегда, то часто. Скотоводство велико; пажити для него обширны»¹⁴ (5866 дес. 452 сажени принадлежит городу, под выгоном – 951 дес., под сенокосом – 1856 дес.)¹⁵.

Блестящая мятежная знать в Сибири была лишена привычных условий жизни. Но для Бестужевых, в частности, если обратиться к письмам Николая, это не стало трагедией, ведь «... старая Русь ветха: дворянство валится, связь между господ и крестьян разрушается; земля истощена и не возвращает никому трудов, несмотря на попытки нововведений – словом, всё старо, непрочно... Здесь, в Сибири, всё ново: земли, промышленность, торговля, люди. Сибиряки умны, догадливы и переимчивы. Здесь не восстает народный предрассудок против нововведений; лишь бы была видна польза, я скажу несколько примеров: земледелие здесь в младенчестве – но соседи-китайцы поливают свои поля... сибиряки только слышали об этом, и везде, где есть возможность, поливают покосы и поля: здесь белые избы, двухколесный кабриолет... переняли не только порядочные люди, но и крестьяне, но пограничные казаки, но и бурята – и каждый не слепо подражал выдумке, но приноровлял к своим удобствам... в три года употребление этого экипажа распространилось в окрестностях верст на 300. Вы знаете, что сообщения наши с Москвой ежегодны и удобны, и удобнее, чем с Петербургом»¹⁶.

Более того, Николай Александрович говорит: «Даже если бы теперь позволили мне ехать и оставаться, где я хочу, я бы поехал посмотреть на Петербург, обновить немного мозг свой, поехал бы к родным, чтобы увезти их сюда, и не возвратился бы более на родину. Я видел ваш свет, испытал его превратности, сердце у меня болело на все лады: и за женщин, и за мужчин, и за Россию – теперь полно: мне пятьдесят лет – хочу покою»¹⁷.

Этого зрелого человека, полностью развившего личность, невольно хочется назвать бодхисаттвой. Б. В. Струве (сын знаменитого астронома и директора Пулковской обсерватории), чиновник особых поручений при Н. Н. Муравьеве, генерал-губернаторе Восточной Сибири, объездивший тогда ряд губерний этого обширного края и встречавшийся со многими декабристами, посвятил личности Н. А. Бестужева строки: «...почтенная личность Н. А. Бестужева произвела на меня глубокое, неизгладимое впечатление, светлость его взгляда на современные события..., труженическая деятельность его самого среди местного населения с целью распространения образования, отзывчивость его на все хорошее и изящное в области науки и художества, всё это вместе соединённое в одном лице представлялось мне таким радужным явлением, что мне показалось, что в общении с ним человек должен просветлеть и становиться лучше»¹⁸.

Контакты декабристов, живущих от своего хозяйства, с местным населением, весьма интенсивны: «Здесь даже и без всякой работы, время отнимается у вас посещением окрестных бурят, которые ежедневно приходят к вам или просить в долг, или занимать денег в работу, или предлагать куплю или продажу, и нужно вам или ненужно, а нельзя им отказывать в посещении потому, что, между десятью ненужных вам людей, всегда найдется два, для которых вам надобность самим»¹⁹.

Познакомившись с братьями, жители стали называть Н. Бестужева «истошником (источником) ума, знаний и добра... Буряты говорили: ноин (т. е. господин) такой простой и добрый»²⁰. «Кругом нас живут добрые буряты, почти все народившиеся на наших глазах. Старики нас любят и уважают. Все они больше или меньше наши должники», – вспоминал Н. Бестужев²¹.

Константин Петрович Торсон, поселившийся в Селенгинске раньше Бестужевых писал им 24 июня 1837 г.: «В Селенгинске ... нашел добрых людей, которые радушно помогают мне в хлопотах по машине..., воздух кажется, хороший, квартира порядочная и всё было бы хорошо, если бы со мной были бы родные»²². Так что место, определенное героям 1825 года на жительство, их вполне удовлетворяло и лишь отсутствие родных тяготило. В письме Николая Бестужева А. С. Свиязевой от 25 ноября 1843 г. он, бывший каторжник, описывая преимущества селенгинского климата, высказывался: «сверх того, я думаю, что они [сестры – И.В.] живучи в 150 верстах от Питера, далее от него, нежели мы здесь. Это с первого раза покажется парадоксом, однако это правда. И вот почему: если считать только материальную дальность, то конечно, 6 000 верст гораздо длиннее полутораста без ямщика от Сольцо до столицы, но если считать удобство сообщения, сведений, образованное соседство, беспрестанные приходы людей если не всегда интересных, но всегда любопытных, по крайней мере не утомительных, как наши солецкие соседи и соседки; если прибавить к тому, что все известия, помещаемые и не помещаемые в газетах, самые газеты, журналы, новые книги привозятся беспрестанно едущим в обе стороны купечеством, которое гораздо умнее, образованнее и самостоятельнее русского, то, конечно, вы согласитесь, что Петербург вернее отражается здесь, чем на Волхове»²³.

Население городка приняло декабристов и они стали его неотъемлемой частью. Русские и буряты с одинаковой симпатией отнеслись к ним, так же, как и тогда, когда по бурятским степям разнеслась первая молва о караване государственных преступников, так как возглавлявшего этап дивизионного начальника Лепарскова сопровождали «целые полки бурят и главный тайша хоринских бурят»²⁴.

Если буряты вначале не знали о декабристах и даже «считали их чуть ли не нечистой силой, то эти представления у них быстро рассеялись»²⁵. Лорер в своих мемуарах красочно живописует как «целые полки бурят сопровождали Лепарскова..., а потому шум, суета не оставляли нас ни на минуту. На одном переходе встретили мы отличную коляску, запряженную шестериком, с бурятом в лисьей шапке на козлах и с двумя таковыми же бурятами на запятках. В коляске сидел в шелковой зелёной шубе, в шапочке, отороченной бобровой мехом и украшенной наверху голубыми шариками и стеклярусом, вроде коронки. На боку его болталась сабля с серебряным темляком, а на шее золотая медаль на аннинской ленте. Нам сказали, что это сын хана, его прямой наследник и начальник бурят, которых считается до 60 000 человек. Он сопровождал нас верхом на небольшой серенькой лошадке. На одной дневке он дал нам презанимательное представление, приказав выпустить на равнине оленя и пустившись со своими за ним вдогонку. Искусно пущенные стрелы свалили прекрасное животное и оно попало к нам на кухню... Буряты постоянно жили с нами и напряженно следили за игрой в шахматы. Раз один из наших игроков уступил ему место и бурят стал играть с Трубецким, – к удивлению нашему отлично... Буряту, сильно нападавшему на Трубецкого, который начал рокировать, очень не понравилась эта манера игры, и он, в знак неудовольствия качал головою, однако выиграл партию. На другой день я искал этого славного игрока, чтобы снова с ним сразиться, и с огорчением узнал, что он лежит больной, получив за какой-то неважный проступок от своего хана пятьдесят плетей»²⁶. Невольно возникает мысль, что победитель был выпорот именно за выигранную у князя партию в шахматы.

Однако «не только интерес, но и сочувствие встретили у бурят декабристы; может быть тут было пассивное одобрение этим страдальцам за идею, суть которой не была ясна бурятам, но в которой они смутно чувствовали протест против власти причинявшей им немало невзгод»²⁷. А. И. Михайловская в своей статье «Через бурятские степи» приводит слова Лепарского о том, что «буряты выставляли от себя в избытке юрты под больных и тяжести, давали сверх назначенного большое количество лошадей». То же отмечали и официальные источники, правда истолковывая это не как проявление человечности, но как официально необходимые действия; сам Лепарский в письме Лавинскому писал, что за свою полувековую службу он не разу не наблюдал у бурят той необычайной предупредительности в устранении трудностей и тягот этапа. Указом 14 марта 1831 года Император Николай I наградил хоринского тайшу Дугарова и передал благодарность бурятскому народу.

Свобода и честь отняты, но «талант и знание не отнимаются»²⁸, как собственноручно написал Государь император на разрешении доктору Вольфу официально практиковать. Им выпала свобода оставаться самим собой развиваться в иных социальных условиях, постигать иную культуру, иной быт, ознакомиться с иной философией и религией.

Прежде чем наметить связь декабристов с ламами, необходимо дать краткую справку о центральном дацане как Забайкалья, так и собственно селенгинских родов. Гусиноозерский дацан, основанный в начале XVIII века (1741 год) в 1809 году стал официально утвержденной резиденцией глав «желтой церкви» – хамбо-лам, с которыми были дружны селенгинские поселенцы. Находящаяся неподалеку от Селенгинска резиденция представляла собой «один из крупнейших в Восточной Сибири монастырей с религиозно-философской школой; вместе с прилегающими к нему предместьями – единственный в Забайкалье бурятский «город» в несколько тысяч жителей с собственным административным центром, канцелярией, типографией, мастерскими, аптекой и другими вспомогательными службами»²⁹.

В период поселения Бестужевых пост хамбо-ламы занимал Чойвон-Доржи Ишижамсуев (заметим в скобках, что семейный клан Ишижамсуевых дал трёх хамбо-лам по прямой линии). По воспоминаниям Михаила Александровича знакомство (а в конечном итоге и родство) состоялось в первые месяцы поселения в Селенгинске.

И. П. Корнилов, ставший истинным другом братьев Бестужевых, которому они отправляли свои материалы, особенно по буддизму, в 1848-50 гг. жил и служил в Восточной Сибири в качестве дежурного штаб-офицера войск этой области. Родился он в 1811 г., окончил Пажеский корпус; далее – лейб-гвардии Измайловский полк, Польская компания 1830 г., с 1843 года служит в штабе Военно-учебных заведений. В 1847 г. капитан Корнилов стал адъютантом Его Императорского Высочества, главным начальником Военно-учебных заведений. Живой интерес к исследованиям в области истории и этнографии не оставлял его, и уже с 1845 года он – действительный член РГО. 1847 год – назначение в Сибирь под начало Н. Н. Муравьева, товарища ещё по Пажескому корпусу. В Сибири Корнилов собирал материалы по лексике для В. И. Даля. Перед отъездом в Сибирь он получил рекомендательное письмо от Н. И. Пущина (брата И. И. Пущина), А. О. Россета – товарища министра государственных имуществ, который «очень советовал» подполковнику «познакомиться со всеми декабристами и непременно остановиться у Пущина»³⁰. И. П. Корнилов встречался в Ялуторовске с И. И. Пущиным, Е. П. Оболенским, И. Д. Якушкиным, М. И. Муравьевым-Апостолом; в Томске – с Г. С. Батеньковым, в Красноярске – с В. Л. Давыдовым, в Иркутске – с С. Г. Волконским. Вместе со шведом Мазером, которого встретил по пути, посетил братьев Бестужевых и Торсона. По совету Николая Александровича Бестужева Корнилов и Мазер побывали на Гусином озере и в дацане. В начале 1851 года Корнилов осел дома, заняв должность ст. члена Канцелярии Межевого корпуса. Впоследствии И. П. Корнилов стал крупным государственным деятелем в области организации просвещения. Связи Корнилова помогали Бестужевым устанавливать контакты с учёными.

В своих воспоминаниях о путешествии по Сибири И. П. Корнилов писал: «Я уговорил Бестужева и Кельберга собирать этнографические сведения и взялся сообщать эти сведения в Петербург. Кельберг посылал коренья, травы – я их передавал директору Ботанического сада Фишеру. Николай Александрович прислал прекрасное описание Гусиного озера»³¹ и многочисленные свидетельства короткого знакомства братьев с буддийским первосвященником, рассеянные в очерке. «Я пришёл в свой бивуак часов в 5 вечера на третий день порядочно усталый, но когда выкупался и напился чаю, то забыл про свою усталость. На другой день посетил меня хамбо-лама и, отобедав, чем бог послал, пригласил нас всех к себе на праздник через 2 дня»³², т. е. это было 26-27 июня, так как Цам Майдари, на который были приглашены декабристы, всегда состоялся в один и тот же день – 29 июля. После богослужения проводились скачки, в которых участвовали лошади хамбо-ламы. А в борцовских схватках принимали участие и ламы. «Итак, мы отправились прямо на место, назначенное для конских скачек и борьбы... Не знаю, лесть, или угодливость, или в самом деле достоинство лошадей хамбо-ламы, делали то, что три его лошади прискакали первыми»

Как сейчас, так и раньше, ни одно мало-мальски серьезное дело не обходится без гадания, благословения или запрета ламы. Бестужев пишет: «приготовив борца... подводят для благословения к старшему присутствующему ламе. Другого подводят также... Молодой лама, лет 22 или трёх, чрезвычайно стройный и красивый мужчина, вышел против борца, огромного роста, и по-видимому очень сильного человека. Долго он не давал схватить себя, но вдруг, остановившись, показал вид, что ожидает противника; тот, рассерженный увертливостью ламы..., кинулся опрометью на него, но лама, только и ждавший этого, отскочил в сторону и так ловко потянул его к себе, за наклоненную шею, что тот должен был упасть перед ним на колени. Этот же лама сошёлся ещё раз, с таким же дюжим соперником, и когда тот бросился на него, он поймал его за одну из растопыренных рук, и с такой силой повернул около себя, что собственное усилие, увеличенное этим действием, заставило великолепного борца сделать несколько противувольных прыжков – и упасть во всю длину, носом на землю»³³. В бурятских монастырях ламы могли заниматься и специальной физической подготовкой по сходству с китайскими буддийскими монастырями, но нам ни разу не приходилось встречать подобных сведений.

О знакомстве декабристов, и не только Бестужевых, с хамбо-ламой Чойвон-Доржи Ишижамсуевым свидетельствует и краткое письмо С. П. Трубецкого Г. С. Батенькову от 27.02.1853 года о присутствии на похоронах Д. Банзарова (которое тот получил 15 марта, сделав о времени получения пометку на письме): «Нынче утром ходили смотреть похороны чиновника из братских, которого отпевал сам хамба Бандита, первосвященный ламский случайно приехавший. Церемония была как-то часом ранее назначенного, и мы опоздали, в утешение Вани я с ним заехал к Хамбе, с которым мы знакомы. Он здесь в первый раз, и его ищут видеть жители с любопытством по причине особенно необъятной его тучности»³⁴. Заметим попутно, что это письмо позволяет уточнить дату смерти Д. Банзарова, о которой в науке нет единодушного мнения (так, например, Н. В. Ким считает, что смерть Банзарова последовала где-то между 23-25 февраля 1855 года³⁵: «Доржи Банзаров скоропостижно умер и 2 марта похоронен в Иркутске по буддийскому обряду»³⁶; таким образом, С. П. Трубецкой вносит ясность в дату похорон учёного). Похороны Д. Банзарова, сопровождавшиеся специальным буддийским ритуалом, который читал сам Хамбо-лама – явление не рядовое. Вместе с тем эта первая поездка хамбо в Иркутск, как можно предположить, совпала с поездкой туда и Николая Бестужева, знакомого с Д. Банзаровым, бывавшим в Селенгинске; его портрет Николай Александрович написал во время четырехдневного визита Доржи Банзарова, заехавшего в гости к нему вместе с И. С. Сельским. Бестужев живо интересовался тогда историей бурят и особенно их расселением в Сибири.

Приезд Бестужева был организован начальником корпуса жандармов Омска и Иркутска Я. Д. Казимировским, близким декабристам человека, истинным патриотом. «В конце января 1855 года Н. Бестужев получил вызов в Иркутский жандармский округ»³⁷.

Казимирский писал И. И. Пущину: «я вытребовал его из Селенгинска, и было забавное событие, ибо он не знал, зачем и почему его требуют в Иркутск»³⁸. Пробыл Николай Александрович там до марта: одно из его иркутских писем Г. С. Батенькову датировано 1 марта 1855 года. Маловероятно, чтобы Хамбо-лама, будучи в Иркутске в одно время с Бестужевым, будучи знаком с С. П. Трубецким, не встречался с ними в Иркутске. Знакомство С. П. Трубецкого с Чойвон-Доржи могло состояться в одну из поездок Сергея Петровича в Кяхту. Дочь С. П. Трубецкого Александра в 1852 году вышла замуж за троицкосавского градоначальника Николай Романовича Ребиндера. В 1852 году на свадьбу Трубецкой ездил с женой и, кроме того, в период с 1853 по 1855 гг. он дважды был в Кяхте. Дорога, как известно, проходила через Селенгинск. Знакомство могло состояться как в дацане, так и в усадьбе Бестужевых, а свидетельств тому, что Хамбо-лама был нередким гостем братьев предостаточно. Разумеется, круг общения лам и Хамбо-ламы был чрезвычайно широк. Массу сведений о буддийском духовенстве оставили православные миссионеры. Их оценки, правда, расходились. Епископ Вениамин – «отличный знаток Сибири»³⁹ по мнению К. П. Победоносцева, оставил несколько тенденциозные воспоминания. Вениамин неоднократно пользовался «широким и пышным гостеприимством Хамбо-ламы Гомбоева»⁴⁰ По нашему глубочайшему убеждению, Хамбо-лама Д. Д. Гомбоев – фигура замечательная, как в нравственном, так и в интеллектуальном отношениях. Отзывы современников о Гомбоеве полны самых почтительных выражений. А вот замечание епископа Вениамина о добром знакомце Бестужевых Ч.-Д. Ишижамсуеве достаточно нелестно. Мы приводим эту цитату единственно с целью представить и другие, отличные от мнения автора, суждения: «Хамбо-лама Чойван-Доржи-Иши-Жансуев был незаконный. Сын прежнего хамбо-ламы и сам оставил такого же сына, по смерти отца представлявшегося в хамбо-ламы. Хамбо Иши-Жамсуев, удивлявший всех своим необыкновенным ростом и дородством, умер от излишнего угощения на свадьбе своей незаконнорожденной дочери. И несмотря на то, опутанные сетями ламства, буряты с благоговением говорили, что Хамбо-лама сделался бурханом. Сын его Цыдып Дамбаев, кандидат в Хамбо-ламы до того спился, что возбуждает общее презрение в ламах, а народ все-таки верит, что он хубилган, что душа деда перешла в него»⁴¹.

Хамбо-ламы, конечно, часто попадали под пристальный и не всегда доброжелательный, взгляд служителей православной церкви. И, тем не менее, сама жизнь заставляла их общаться, да и монахам было интересно наблюдать иную веру; так, один из многочисленных миссионеров, иеромонах Вениамин с товарищами «впятером решили побывать в Гусиноозерском дацане... Вместе с какими-то пакетами я имел случай доставить хамбе от Селенгинского тайши выписанную им за весь 1864 год газету "Воскресный досуг". Здесь с историческим описанием было много духовных картин. Рассматривая картину Иерусалима, хамбо, взглянув на меня, сказал чистым русским языком: "Там родился Иисус Христос"... Затем, взяв мои чётки, вынесенные, как я сказал, ему, из Иерусалима, стал перебирать их от первой бусинки до последней, с нашептыванием своей молитвы ом-мани-патме-хум... Между тем нам сказали, что в малой кумирне началось учение Цанит-хурал. Мы пошли послушать новое учение, уже настоящим хамбой, заимствованное из Тибета. При входе в капище слух наш огласился ... чтением тибетских книг ламами и ховараками, сидевшими рядами на низеньких скамейках. На той и другой стороне по шести скамеек и до пятидесяти поклонников Будды»⁴².

Декабристы интересовались буддизмом достаточно серьезно и старались узнать как можно больше. Сам Николай Александрович, обследуя окрестности, встречал культовые сооружения и не раз расспрашивал Хамбо-ламу о значении их. «Сколько я не добивался значения и различия между этими молельнями (бумханы, обо, дарсуки – И.В.), даже от самого хамбо-ламы, но ответ был всегда один и тот же, что они различаются только по роду службы... однако же по моему замечанию, бумханы и омбоны принадлежат духовенству, а дарсуки находятся при каждом улусе и суть их, собственно, куда один раз в год приглашают лам и совершают молебствия»⁴³.

Бестужевы знакомились и со структурой монастыря и с обрядами: «Я хотел побывать в большой кумирне (Цокчен-дацан – И.В.) у хамбо-ламы, но идучи туда увидел, что он проехал куда-то на тележке под зонтиком, в сопровождении двух вершных лам»⁴⁴.

В письме из Селенгинска от 27. 08. 1852 года Н. А. Бестужев писал И. П. Корнилову об экспедиции на Гусиное озеро. Полугодом раньше П. А. Кельберг сообщал Корнилову, что Н. А. Бестужев «пишет статью о селенгинских бурятах», а в письме от 29 мая 1853 же года о том, что М. А. Бестужев «готовит статью о бурятской медицине»⁴⁵.

В письме Н. А.Бестужева от 27. 08. 1852 года есть приписка брата Михаила: «статью о ламах я вам скоро вышлю»⁴⁶. Имеется в виде статья о забайкальском ламстве, подготовкой которой Михаил Александрович занимался с 1850 по 1852 годы. Об этом свидетельствует переписка его и Кельберга с Корниловым. Наиболее полно и достоверно это обстоятельство находит отражение в письме П. А. Кельберга Корнилову от 29 мая 1852 года: «Михаил Александрович Вам кланяется, он пишет Вам огромную статью о ламах и тибетской медицине. Он приобрёл для вас все тибетские лекарства и ламские инструменты, употребляемые при ихней медицине и богослужении»⁴⁷.

К сожалению, рукопись не сохранилась. Известный историк и собиратель научного наследия декабристов М. И. Семевский в рукописном «Некрологе» М. А. Бестужева отмечал в числе не напечатанных статей декабриста сочинение о буддизме. В рукописном томе под названием «Записки братьев Бестужевых 1797-1860 гг.», подаренных А. Бестужевым М. И. Семевскому в 1860 году, значится труд «Буддийская космология» О. Ковалевского. М. И. Семевский ошибочно посчитал эту фамилию псевдонимом Михаила Александровича. В действительности текст, написанный рукой младшего Бестужева есть не что иное как извлечение из книги О. Ковалевского «Буддийская космология»⁴⁸. Бестужевский конспект статей известного монголоведа только подтверждает устойчивость интереса к буддизму. По мнению биографа Ковалевского Г. Ф. Шамова возможны были личные встречи О. Ковалевского с декабристами, в том числе с братьями Бестужевыми, ещё в Петровском Заводе в период с 1830-1832 гг.⁴⁹.

31 декабря 1852 года М. Бестужев написал Корнилову письмо, которое целиком посвящено буддийской теме: «Со следующей почтой Вы получите посылку заключающую, во-первых, рукопись о ламах. Прошу Вас, не ищите в ней систематического изложения или цветистого слога. Я знаю, что Вам не то, ни другое не нужно, а нужны материалы, которые я и помещал, как они попадались под перо. Возьмите из них, что Вам надобно, остальное бросьте. Ещё прошу извинить, если Вы многое найдёте неполным и даже неточным. Причин к этому много, а между ними главное, во-первых, скрытность лам, во-вторых, их невежество, прикрываемое какую-то таинственностью, и, наконец, главное, передача сведений через толмачей. Тут как нельзя кстати идёт итальянская пословица "tradittore-traditore" (переводчик-предатель). И обвинять их нельзя. Книжный язык лам к простонародному относиться почти также как латинский к французскому; к тому же все идеи и понятия религиозные вовсе чужды идеям и понятиям простолюдинов. Даю место Вашему соображению представить затруднения к приобретению самых простых сведений, касающихся до религии их.

В той же посылочке Вы найдете: 1) черепаху; 2) чёрный рог тибетской сайги; 3) железный инструмент их домашнего быта; 4) сверток молитв и Мана (написано, предмет, наделенный могуществом, везением и пр., завернутые в хадак).

Все эти вещи употребляются при погребении. Наконец 18 бурханов. Мне хотелось послать к Вам изображения их святых, коим посвящены разные кумирни. Но мне не доставили всех, да и те, которые доставлены, не означены, каким кумирням они принадлежат. Не могу этого добиться от хамбо-ламы»⁵⁰.

Еще в одном письме М. А. Бестужева к И. П. Корнилову, датированном не ранее 1851 года, он пишет: «На память посылаю Вам для Вашей домашней кумирни: 1) гусум-тук (молитвенник, которым они благословляют. К нему они присоединяют иногда другие молитвы, чтобы были под рукою, но этот необходим), 2) хонхо (медный колокольчик), 3) дамбур (двойной бубенчик), 4) очир (двойной медный жезлик), 5) четыре бурятских образа, главных четырёх лиц их мифологии»⁵¹.

Николай Александрович оставил описание ритуала вызывания дождя. Надо сказать, что в Гусиноозерском дацане, как, вероятно, и в других бурятских монастырях, были свои «тучегонители». В их обязанности входило обеспечение хорошей погоды. Мы приведем описание ритуала 1811 года. «... в присутствии нового хамбо-ламы Итыгилова состоялось богослужение Цам. Поливший с утра дождь заставил многих сомневаться в том, состоятся ли пляски богов. К началу богослужения дождь перестал лить и пляски состоялись»⁵², сообщает корреспондент Русский (псевдоним Я. С. Смолева). Очевидцы, бывавшие раньше на празднике в дацане рассказывали, что если погода и портилась, то дождя, как правило, не случалось, так как лама не позволял непогоде разыграться своим психическим усилием и чтением специального ритуального текста.

Бестужев же описывает обратную процедура. «Я был свидетелем молений бурятских ... о дожде...Три ламы...сидели перед маленьким столиком, на котором в медных чашечках лежали зёрна разного хлеба, вода, молоко, арака или вино, сыр, творог. На самом краю берега, сложен был из камней жертвенник, на котором курились различные горные травы, тут же собранные. Барабан, тарелки, колокольчик у старого ламы составляли музыку, сопровождавшую их пение... Наконец, когда по прочтении молитв, на жертвенник были возложены новые травы, все припасы, стоявшие на столиках в чашечках, по очереди были брошены или выплеснуты в реку в жертву добрым духам – начал как будто нарочно накрапывать дождь, и когда гром барабана и тарелок, звон колокольчика и возвышенные голоса лам слились с ревом ветра – блеснула молния, загремел гром и пролился обильный дождь, который разогнал всех, и молельщиков и любопытных»⁵³.

Интерес селенгинских декабристов к буддизму и его обрядовой стороне имел характер прикладной, и, разумеется, по глубине проникновения в философию буддизма не мог сравниться с профессиональным интересом, например, Иакинфа Бичурина. Характер отношений декабристов с ламами прежде всего был дружеский и соседский. Их отношения не имели окраски «Учитель-ученик». Вряд ли кто-нибудь из братьев, сидя по вечерам или утрам перебирал чётки, читая мантры. Их сотоварищ К. П. Торсон ещё до приезда в Селенгинск сталкивался с ламами в крепости Акши. В письме к Николаю Бестужеву в Петровский Завод К. П. Торсон рассказал, как ламы старались помочь его умирающему товарищу: «Совершенная невозможность получить медицинского пособия заставили испытать последнее средство: призвать ламу: 1-го ноября по желанию П. В. явились двое, которые ему были известны по репутации их удачного пользования: – после внимательного расспроса они дали лекарство, унимающее жар; следствием этого лекарства было, что больной ночь провел покойнее, несколько уснул, по утру по настоянию лам ему сделали ванну для ног, после этого он ещё уснул»⁵⁴.

Контакты носили двухсторонний характер, несмотря на то, что, казалось бы, какая нужда может быть у владыки забайкальских дацанов до ссыльнопоселенцев, однако один документ свидетельствует об обратном. (Автор приносит сердечную благодарность известному краеведу В. А. Харитонову, отличающемуся редкой нынче способностью делиться знаниями радостно и бескорыстно, за разрешение ввести письмо в научный оборот).

«Великодушный Михаил Александрович!

По частным слухам я узнал, что будто бы со стороны кого-то неизвестно, нанесение на меня жалобы начальству, потому желая узнать это обстоятельство положительно имею честь утруждать Вас добрейший Михаил Александрович, нельзя ли сообщить мне тайное сведение, от кого кому именно поступили жалобы на меня, вероятно это Вам известно, прошу снабдить меня записочкою, которую я должен хранить в сердце своём. И так остаюсь уверенным на Вашею доброй души, что просьба моя секретная не останется без Вашего внимания.

Простите меня великодушно. Уважающий Вас навсегда Чойвана Доржи. 28 марта 1859 года». Печать, роспись на монгольском языке⁵⁵.

Общение декабристов с ламами расширяли круг познаний и тех, и других. Хамбо-ламы (так полагалось) владели русским языком достаточно хорошо, что отчётливо видно из приведенного нами письма. Духовная и нравственная жизнь народа в немалой степени принадлежит религии. Узнавая сами, декабристы «экспортировали» свои знания в виде статей и в частной переписке, а также в образцах обрядовой стороны культа. В значительной степени они предвосхитили и подготовили условия для будущих исследователей. Их нравственная ценность, образованность и доброта создали хорошую рекомендацию русским путешественникам, исследователям, коллекционерам, таким, как граф Э. Э. Ухтомский, которому в немалой степени помогал «Н. Гомбоев – русский подданный, бурят по происхождению, начальник почтовой конторы, через которую шла вся официальная переписка русской миссии в Пекине»⁵⁶. Г. А. Леонов называет его в своей статье «одним из знакомых» графа в Пекине. Следует заметить, что этот «знакомый» являлся зятем Николая Александровича Бестужева, т. к. был женат на его дочери, родившейся в Селенгинске. Зять Бестужева принял православие (в крещении Николай Иванович) и, разумеется, в этом проявилась не только жизненная тактика, но и влияние селенгинских петербуржцев. Из свидетельств очевидца (православного миссионера), вполне можно получить представление о начале карьеры человека, на которого оказали влияние и декабристы, и ламы, так как братом Найдана был выдающийся сын бурятского народа, истинный гуманист, необычайно цельный, энциклопедически образованный человек хамбо-лама Данзан-Дампил Гомбоев. «В двадцати верстах от Гусиноозерского дацана... и в сорока от города Селенгинска, находится Степная Дума, средоточие управления двадцати родов Селенгинских бурят. Здесь средоточии Селенгинского инородческого ведомства нашел я хотя юную и малую числом, но твердую верою церковь... Новые христиане встретили меня в своей маленькой, вновь строящейся церкви, только что конченной вчерне к моему приезду. Не без сердечного умиления смотрел я на этих первенцев в вере среди мрака ижеверия... Во главе этой маленькой христианской общины стоял сам главный тайша селенгинских инородцев, Дмитрий Петрович Минеев, со своими братьями, принявшими христианство вместе с покойным отцом своим Петром Минеевым. Судьба маленького храма, составляющего предмет утешения и забот малой христианской общины, также достойно того, чтобы быть известною. Начало ей положил помощник тайши, язычник Найдан Гомбоев, не из усердия к христианской вере и не из сочувствия скудости средств к построению церкви у самих христиан, а из видов честолюбия, чтобы заслужить какой-нибудь знак отличия, до которых буряты страстные охотники. Ему дано было позволение устроить церковь во имя Св. Николая Чудотворца, которого чтут и некрещёные буряты, а в пособие выдана соборная книга. Деньги собирались. Церковь помаленьку строилась, а христиане отстранились от участия. Наконец, в настоящем году, миссионер донёс епархиальному начальству, что строитель церкви Найдан Гомбоев, уехал в Монголию, бросивши постройку церкви без всякого отчета. Теперь строительство перешло к тайше, который и принялся за него со всем усердием истинного христианина. При этой церкви предполагается устроить стан для миссионера»⁵⁷.

Добавим к этому еще один штрих. Вероятно, единственный в мире полный экземпляр рукописного Ганджура на монгольском языке, хранящийся в библиотеке восточного факультета Петербургского университета, был приобретен у Найдана – Николая Ивановича. Причём Гомбоев был готов передать бесценные тома, «при условии, что Петербургский университет возьмёт на себя бесплатное обучение трёх его сыновей и оплатит обучение его дочери в Иркутске»⁵⁸.

Есть письмо Н. Гомбоева 1891 года, адресованное Г. Н. Потанину и прямо указывающее на его родство с хамбо-ламой. Копию этого письма любезно мне прислала сотрудник Красноярского краеведческого музея Т. С. Комарова. С чувством признательности к ней воспроизвожу этот документ полностью.

«Пекин 25 июля 1891 года. Многоуважаемый Григорий Николаевич. Искренне благодарен Вам за Ваше любезнейшее письмо от 1 января, которое имел удовольствие получить 20 февраля и с тех пор как-то собирался писать Вам, но не мог собраться. Первое время был болен с месяц, а потом пошли разные заказы по случаю приезда цесаревича через Ханькоу и Забайкалье. Да и не было приготовлено Арьябало для Вас и г. Лесевича. С прошлою почтой послал Вам два экземпляра Арьябало, один для Вас, а другой прошу Вас передать от меня г. Лесевичу с моею благодарностью за любезную присылку книги "Свет Азии", которую прочел с большим удовольствием.

Представьте себе, что я от брата хамбы не имел в течение трёх месяцев ни одного письма несмотря на то, что ему исполнял его заказы необходимо нужные ему. Ужасно беспокоился, что он помер, но дня три тому назад тяжёлая почта привезла от него письмо от 15 июня, в котором второпях пишет, что едет в Чолутаевский дацан на встречу цесаревича и берёт с собою весь цам. Поэтому-то насчет ордена не пришлось переговорить. Не знаю, долго ли Вы пробудете в Петербурге? Не знаете ли Вы, в каком положении орден г. Пандеру. Он спрашивал меня, нельзя ли справиться.

Вернулся ли господин Мартэн, если увидите его, то поклонитесь ему и спросите о ламе, который поехал с ним из Пекина. предайте ему, что я его письмо получил, не отвечал потому, что в то время был в отпуску.

Старцев приобрел большой остров Путятин около Владивостока и хлопочет там, вернётся в августе.

Семья моя здорова, теперь на даче Бобкова за архиерейской заимкой.

Низко кланяюсь Вам и многоуважаемой Александре Викторовне и желаю Вам обоим всего наилучшего. Искренне преданный Вам Н. Гомбоев»⁵⁹.

Выше, при уточнении даты похорон Д. Банзарова, мы ссылались на письмо декабриста С. П. Трубецкого. Теперь же коснемся круга лиц, причастных к первому изданию трудов первого бурятского ориенталиста Д. Банзарова. Г. Н. Потанин, инициируя публикацию трудов Банзарова, к одним из первых обращается к землякам ученого Юмжапу Лумбунову и Хамбо-ламе Данзану-Дампилу Гомбоеву, который в свою очередь сделал запрос к ширетую Учотуевского дацана. Лумбунов в ответ на просьбу прислал какую-то «брошюру» о происхождении покойного ориенталиста. «Трудность для Потанина составляли отсутствие архивных данных, возможные неточности при опросе информаторов. Другая проблема – средства для издания трудов. И здесь пришла своевременная помощь от земляков Банзарова. Финансовую поддержку оказали А. Д. Старцев, называвший себя "крещеным бурятом" и бывший в действительности сыном Н. А. Бестужева, Н. И. Гомбоев, управляющий русской почтовой конторой, женатый на сестре А. Д. Старцева (дочери декабриста) и удунгинский казак Ю. Лумбунов». При переписке по поводу финансирования издания выявились любопытные сведения о знакомстве адресатов с Д. Банзаровым. Из Пекина 23 февраля 1889 года Н. Гомбоев писал: «Банзарова знал Старцев, да и я видел его у отца, у которого он гостил недели две. В то время г. Поплавский производил следствие на Тамчине. Часто приезжал к отцу повидаться с Банзаровым. Тогда мне было лет 14»⁶⁰.

Сын Николая Александровича Бестужева стал селенгинским первой гильдии купцом. Роль купцов в развитии России была огромна. Имела она значение и в развитии отношений России с Дальним Востоком. Исследователь В. Бараев опубликовал выдержки из писем А. Д. Старцева, проливающих свет на биографию этого выдающегося человека.

Экономическое развитие Сибири требовало от правительства обратить внимание на растущий интеллектуальный потенциал региона, моральные запросы населения, недостатки в управлении. Последние годы XIX века были изданы указы, учреждавшие государственные банки, перекраивающие границы территориальных округов. Росло число учебных заведений, которые щедро финансировались купцами – «магнатами сибирской торговли, которые воображали себя янками Азии и мечтали о будущем развитии Сибири и Азии, подобие развития Соединенных штатов Америки»⁶¹. Конец XIX века на Дальнем Востоке – время, когда происходило перераспределение сил и сфер влияния в связи с выходом на международную арену Японии – новой военной державы. Сначала всё шло хорошо и в 1875 году владения России и Японии на побережье Тихого океана были поделены мирно. Но корейский вопрос привел к конфликту между Китаем и Японией, а затем и к войне, результатом которой был Симоносекский 17 апреля 1895 года договор, выгодный для Японии. Вмешательство России, подержанной Францией и Германией, принудило японцев отказаться от большей часть завоеванного. «В результате оказалось, что они "таскали каштаны из огня" для русских, которых китайцы щедро вознаградили. Россия получила право проложить свой сибирский путь через Манчжурию... Затем при посредстве Российско-Китайского банка (к учреждению которого имел отношение и А. Д. Старцев) Россия обеспечила за собой значительную часть китайских займов и, наконец, после занятия немцами Цзяочжоу заставила отдать себе в аренду, а в действительности навсегда, Порт-Артур и Даляньван... С другой стороны, Манчжурия, которую русские пути должны были перерезать во всех направлениях, становилась в скрытом виде русской провинцией... Таким образом, можно сказать, что в конце XIX в. север Китая попал под русское влияние»⁶². Алексей Дмитриевич Старцев принимал активное участие во франко-китайских переговорах, свободно владея и переводя с китайского, французского, английского, бурятского⁶³ языков. Он, также, как и генеральный российский консул в Пекине Павел Степанович Попов, имел влияние на ход экономического развития русско-китайского «узла» в Сибири, на течение франко-китайских взаимоотношений. Имел награды от правительства Франции. Сын декабриста, носивший фамилию Старцева (Старцова) был богат, умён, предприимчив, имел влияние в политических кругах. Строки одного только его письма к Попову позволяют получить представление о размахе экономической деятельности Старцева. После посещения графа Кассини, русского посланника в Китае он писал Павлу Степановичу: (граф) «был необычайно любезен ... на вопрос графа, что необходимо для коммерции, я сообщил ему, что при нашем теперешнем влиянии в Пекине и чтобы поддержать его необходимо дать еще китайцам 200 миллионов, иначе могут дать другие, и тем разделить или уменьшить наше влияния. Я заявил ему, что не прочь бы взять и концессию на постройку железной дороги между Тяньцзинем и Пекином, равно и в других местах. Во Владивостоке говорят, что русская железная дорога пройдет через Манчжурию. Я тоже предложил свои услуги»⁶⁴. В 1891 году Алексей Дмитриевич присутствовал на встрече царевича во Владивостоке, где он и преподнес в подарок нефритовую печать императора Цзянь Луна с изображением двухголовых драконов. Старцев был крупным коллекционером и меценатом. В письме к тому же Попову он попутно замечает: «если посланник считает заслуги Г. Батуева в постройке часовни в Калгане, то по-моему заслуга неважная, – у меня таковых найдется в десять раз больше: поправка церквей заново, стипендии для мальчиков и девочек, и проч. Но я ими не хвастаюсь»⁶⁵. «Авторитет его, – как пишет В. Бараев, – был очень высок не только в торговых, но и в научных, дипломатических кругах. Китайцы сравнивали его с драгоценным камнем. Он пользовался уважением и среди высоких сановников Китая типа Ли Хун Чжана... и среди простого люда. Те полторы тысячи китайцев, которые поехали жить и работать на остров Путятин, просто молились на него»⁶⁶.

В. В. Бараев отыскал некролог о смерти Старцева в газете «Приамурские ведомости» за 1900 год, который очень много смог сказать о личности сына декабриста Бестужева: «30 минувшего июня на острове Путятине скончался от разрыва сердца коммерции советник А. Д. Старцев... причиной послужили, как полагают его близкие, события в Тянь Цзине. Покойный Старцев имел в этом городе 40 каменных домов... А. Д. не столько огорчило потеря домов, сколько потеря его знаменитой коллекции предметов буддийского культа; эта коллекция, единственная в мире по полноте, была известна иностранным ученым и парижский музей... предлагали А. Д. Старцеву за его коллекцию бурханов и другие предметы буддийского культа 3 миллиона франков, но Старцев отказался не только за 3 миллиона, но и за любую сумму... Библиотека Старцева, находившаяся в Тянь Цзине, заключая чрезвычайно редкие и древние книги по востоковедению, как печатные, так и рукописные, не имела равной в мире; стоимость этой библиотеки не могла быть измерена. Обладание огромными научными сокровищами, стоимостью миллионы рублей, указывает, что покойный, ведя крупное торговое дело, не был чужд служения высоким интересам человечества, и на пользу науки он тратил колоссальные суммы»⁶⁷.

Н. И. Гомбоев, также располагал коллекцией буддийских редкостей, что, безусловно, свидетельствует о знании буддийской культуры и философии, к которой в своё время проявляли пристальное внимание братья-декабристы. Алексей Старцев «носил на мизинце правой руки перстень из кандалов отца, оправленный в золото»⁶⁸.

Хамбо-лама, его брат, А. Старцев были членами ВСОРГО, имевшего немалое влияние на развитие культуры Забайкалья. Дочь Н. А. Бестужева тоже интересовалась буддизмом и знала толк в буддийской иконографии, в частности. В 1887 году она привезла своих дочерей Екатерину и Наталью в Иркутский девичий институт. Потанин, рекомендовавший ранее её мужа, брата и Д. Гомбоева в члены ВСОРГО, просил её помощи в создании буддийской выставки в Иркутске. К тому времени её муж прислал в Иркутск книги и икону, а брат прислал из Тяньцзиня 16 буддийских статуэток. Екатерина Дмитриевна с помощью старшей дочери пополняла коллекции иркутского музея не только предметами буддийского культа, но и предметами быта китайцев.

При всей кажущейся отдаленности прошлого века от нас, стоящих одной ногой в двадцать первом веке, все это было недавно. В период с 1900 (год смерти брата) по 1917 годы Екатерина жила в России. В 1911 г. отдыхала в Финляндии. В 1917 г. вернулась в Пекин и затем жила у дочери Анны в Тянцзине. В 1922 или 1923-х годах всей семьей переехала в Харбин, где в то время сосредоточилась русская диаспора в Китае. В 1929-1930-х годах Е. Д. Гомбоева умерла.

Первое известное упоминание о дочери Бестужева появляется в письме Николая Александровича к Д. И. Завалишину от 10 мая 1853 года: «Ожидая тщетно шестой день приезда моих барынь и не имея никаких сведений из Читы, я решился послать нарочным письмо к Вам... Я бы сам вернулся, чтобы устроить их, но по болезни Сережи, у которого золотуха развилась ещё сильнее и дочери моей, не позволяет мне бросить их в глуши»⁶⁹. У Бестужева выросли хорошие дети, хотя он избегал брака. Однажды он объяснил, почему: революционер не должен подвергать семью испытаниям. «Одна голова не бедна, а бедна, так одна». Но к красоте бурятских женщин Бестужев не остался равнодушным. В письме к А. С. Свиязевой из Селенгинска от 25 ноября 1842 года пятидесятилетний декабрист пишет: «Вы не думайте, что у нас в Сибири только живут, что одни монголки – поклонницы Шаге-Муна; у нас есть и поклонницы богини Моды, – да и сами бурятки очень хорошенькие»⁷⁰. А годом раньше в письме к сестре Елене (письмо от 14 октября 1841 года): «... А теперь несколько бурятских Венер во флигеле и шиньгают шерсть для катания войлоков»⁷¹. Бестужев очень любил детей и дети, в свою очередь, быстро привязывались к нему. «Какие замечательные и замысловатые игрушки он делал своими руками. Он мог часами резвиться и забавляться с детьми, рисовал им картинки, рассказывал им сказки, учил их вырезать карточки и клеить их»⁷² Его сын – «умный и благородный человек, необыкновенной доброты, талантливый самородок. Близкие и окружающие его не знали, что он – сын великого бунтовщика. И только после смерти Старцева в его шкатулке, ему принадлежащей, были обнаружены бумаги, свидетельствующие о том, что он сын декабриста и бурятки. Будучи коммерции советником А. Д. Старцев, когда ему предложили вступить в дворянское сословие, категорически отказался»⁷³.

Матерью этих детей была невенчанная жена Н. Бестужева, как пишет исследователь В. В. Гапоненко, «молоденькая красивая девушка с открытыми ясными глазами, невысокого роста, подвижная и жизнерадостная, бойкая и доброжелательная»⁷⁴.

«Вопрос о детях декабристов, – писала Е.М. Даревская , – составная часть общей важной проблемы о влиянии декабристов на их современников и их потомков. Наиболее глубоко влияние – на детях и учениках»⁷⁵. У братьев Бестужевых, особенно и преимущественно у Николая Александровича, были ученики. Сибирь видела немало ссыльных. Селенгинские степи, где завершилась жизнь этого европейца в лучшем его выражении, приняли в свои просторы беглецов из монгольских приделов, составивших в последствие селенгинские роды. Во времена пребывания там братьев Бестужевых географическое пространство, окружавшее Селенгинск, имело три культурных «скважины»: ламы, английские миссионеры и декабристы, причём в результате их личной деятельности и взаимодействия возникали так называемые ученики. Н. Бестужев легко вписался в сибирскую среду. К портрету этого Человека приложена масса эпитетов.

Перу Л. Залкинда принадлежит небольшая статья о декабристах, где говорится, что «пишущий эти строки жил в тех местах 40 лет назад, т. е. в 80-х годах прошлого столетия, и был свидетелем того внимания и той любви, с которыми охранялись эти могилы местным населением, состоявшим исключительно из бурят. Это место считалось священным и буряты подходили сюда с особым благоговением, свойственным восточным народам. Старик бурят Саран Дорджиев, которого я застал раз на могилах Бестужевых сказал мне: "Много хорошие люди, очень много были хорошие...". Он лично знал Бестужевых и очень много мне о них рассказывал. Во время рассказов у него загорались глаза, перехватывало дыхание, и он, плохо зная русский язык, часто указывал на своих бурханов, что, мол, молиться нужно Бестужевым, как святым. Такой же отзыв дал о Бестужевых, старый купец Лушников, селенгинский старожил и бывший ученик их: – Это были ангелы, слетевшие на землю, чтобы показать, чем человек может завоевать симпатии со стороны своих ближних»⁷⁶.

Высказывания И. П. Корнилова о Сибири близки чувствам Бестужевых и очень точно сформулированы. Он говорил об этом не раз. Из московского письма от седьмого июля 1852 года: «положительно верно то, что при тех же самых условиях я в Сибири был постоянно занят, завлечён и не ощущал тяжести, пустоты, скуки, беспокойства, а в Москве – это почти нормальное положение»⁷⁷. «Сибирь – мой магнит, мой полюс, я в области его тяготения. Живя под Вашим небом, я ощущал себя в своей среде; душе моей было вполне привольно; я решительно сибиряк»⁷⁸.

Обучение бурят грамоте Бестужев начал еще в Петровском заводе, в школе при каземате: «всякому желая добра, всякого старая снабдить знаниями ... декабристы завели у себя школу – где учились и дети бурят»⁷⁹.

Одним из учеников их был ещё в Петровском Заводе Убугун Срампилов, селенгинец, блестяще овладевший токарным мастерством и ставший их помощником. Скульптор-самоучка Анай Унганов, по рекомендации Н. Бестужева выполнял «лепные работы и отделку недавно выстроенного театра и других сооружений» в Иркутске⁸⁰.

Михаил Александрович Бестужев хлопотал за молодого бурята, сопровождавшего братьев при обследовании Гусиного озера. В письме от 24 октября 1849 года он писал: «се предстоит перед очами Вашими наш общий знакомец Дамба Вамбуев. Причина явления его в Иркутск Вам уже давно известна, но средства для осуществления сего явления, вероятно, поставят его в неприятное положение, из которого он, при всей наивности его намерений, едва ли выйдет без помощи добрых людей, в числе коих я и он считаем Вас в числе первых. В чём дело, объяснит Вам Дамба лично, я же прошу Вас – оградите его от нападений и похлопочите за него. Об этом же я пишу к А. О. Стадлеру»⁸¹.

И. П. Корнилов оказал помощь Д. Вамбуеву в Забайкалье, а затем в Петербурге. Сохранились его записи. Первая: «Дамба Вамбуев – староста Хатагинова рода, жил три года с другими 9-ю бурятами у английских миссионеров, у Роберта Юилля; учился христианскому закону, греческому и латинскому языкам; а теперь при Гусиноозерском дацане в звании абаши, т. е. дал обет не убивать никого и исполнять пять правил добродетели». Вторая запись: «Когда я уезжал в 1850 году обратно в Петербург Дамба Вамбуев узнал об этом от Бестужевых, приехал в Иркутск и просил взять его в Петербург. Я взял его. В Петербурге я рекомендовал его А. Д. Башмакову, который представил его Министру внутренних дел и даже Государю»⁸². Вамбуев не раз бывал в Петербурге, а в 1872 году земляки отправили его «уполномоченным для возбуждения перед царем Александром Николаевичем, так и его правительством ходатайств по религиозным и проч. Вопросам»⁸³.

Дамба Вамбуев не был случайным человеком, он служил в дацане писарем и был из одного рода с хамбо-ламой Д. Гомбоевым.

Еще один из учеников Н. А. Бестужева Э. Зодбоев, по окончании школы переводчиков в Урге, сопровождал экспедиции Ровинского и Козлова.

Ученики Бестужева благополучно миновали ситуацию, которую верно подметил исследователь Ю. С. Ширапов, говоря о трагическом раздвоении и проводя параллели между судьбой Д. Банзарова и Ч. Валиханова «которые получив европейское образование, так и не смогли найти общий язык со своими земляками, испытав настоящее "горе от ума" в его восточном варианте⁸⁴.

Бестужевы охотно делились своими практическими знаниями, поэтому «лама Цаган... знавший лично Бестужевых говорил ... "Эти большие люди научили нас ярицу кушать, т. е. делать из неё муку и печь в золе лепешки"»⁸⁵. Л. Залкинд приводит ещё одно свидетельство очевидца «шеретей Гусино-Озерского дацана (он же хамбо-лама) весьма умный старик..., хороший знакомый Бестужевых, к которому приезжали для "религиозных споров" (его выражение)... говорил: "Всегда работали, работали без отдыха... они помогали овце защищаться от волка и маленькой горлице от белоголового орла"»⁸⁶.

Декабристы органично вписались как в русскоязычную, так и в бурятскую среду, будучи полноценными носителями как европейской, так и русской культуры, наделёнными способностью легко адаптироваться. По мнению Ю. М. Лотмана «Россия мыслится как... срединная сущность, расположенная между "старой" Европой и "старым" Востоком. Именно срединность её культурного (а не только географического) положения позволяет России быть носительницей культурного синтеза»⁸⁷. И по собственному выражению россиянина Н. Бестужева, он вполне постиг дух бурятского народа. Для многих людей он стал учителем жизни. Декабристы были «просветителями и учителями целого края»⁸⁸. Их педагогическая деятельность протекала в самых разнообразных формах. Школа, где дети получали не только общую подготовку, но и ремесленное образование. Лучшие ученики поступали в Иркутскую и Казанская гимназии, Академию художеств и Горный институт. Прекрасная домашняя библиотека и масса иностранных и лучших отечественных журналов позволяли и в селенгинской глуши быть в курсе событий, происходящих в мире. Они, декабристы, в истории России оставили глубокий след не только на Сенатской площади, но и в степях. Нельзя не согласиться с точкой зрения Ю. М. Лотмана, уже цитировавшегося нами, который считал, что «необходимо дополнить взгляд на историю как на поле проявления разнообразных социальных общеисторических закономерностей рассмотрением истории как результата деятельности людей»⁸⁹. Декабристы были людьми действия, их поведение – «поступок» – стало примером и школой гражданственности. Их «слово», запечатлённое в протоколах Следственного комитета, закреплялось в сознании современников и делалось неразрывным с «поступком». Единство мысли, слова и поступка, воплощенное в действиях группы, общности людей не только в декабре 1825 года, но и, что очень важно, на протяжении жизни, очень понятно на буддийском Востоке.

М. С. Лунин высказал однажды выстраданную мысль: «настоящее житейское поприще наше началось со вступлением нашим в Сибирь, где мы призваны словом и примером (курсив мой – И.В.) служить делу, которому себя посвятили». Бытовое поведение перерастает просто бытовое, «оно приобретает высокий этико-политический смысл... Обычное соотношение планов выражения и содержания применительно к поведению меняется: не слово обозначает поступок, а поступок обозначает слово:

выражение – содержание

поступок – слово»⁹⁰.

«Поступок» был проявлен в двух аспектах – «мужественном» и «женственном». Причем сила единения мужей с женами, братьев с сестрами произвела впечатление на многие поколения жителей России.

«Декабристы строили на бессознательной стихии бытового поведения ... сознательную систему идеологически значимого бытового поведения, законченного как тест и проникнутого высшим смыслом»⁹¹, когда предстоит еще расшифровать смысл самого себя и своей жизни.

И это явление – декабристы в Забайкалье, – как ни парадоксально это прозвучит, вполне «прочитывалось» в среде бурятского ламства, знакомого с понятием единства мысли слова и поступка, сутью которого, по выражению А. И. Железнова, является созерцание, а также с понятием «община», примером которой вполне может служить и колония декабристов как в Сибири в целом, так и в Селенгинске, в частности. «Религиозные споры» братьев Бестужевых со своими современниками – селенгинским ламами – это способ единения, но никак не разъединения, выражение стремления к пониманию и обмену знаниями.

Аура декабристов – подвижников в сути своей, донесших до европейцев дух буддизма, который для забайкальского бурята являлся, по образному выражению Жамцарано, «убежищем для национального духа и одним из проявлений национальной общности»⁹², существует в Бурятии и поныне.

Ведь для бурята и сегодняшних дней знак «Петербург» обладает большим интеллектуально притягательным зарядом, нежели понятие «Москва». Санкт-Петербург расценивается, на мой взгляд, и на бытовом уровне, как некий духовный центр России, тогда как для петербуржцев, ищущих духовности на Востоке, таким центром является Бурятия, в недалеком прошлом ещё имевшая полное к тому основание. Эхо прошлого всегда отзывается в будущем.