Уход из дома

Двадцать девять лет мне было,
Субхадра, когда я отрекся от мира,
В стремлении найти Непреходящее.

«Махапаринирвана Сутра», V, 62.

Раджа Шуддходана сидел, глубоко задумавшись. Накануне он видел сон, который, по всей видимости, оправдывал старое предсказание о печальной судьбе сына. Он не хотел ему верить, но сама действительность являла какие-то зловещие знаки, предвещающие уход Бодхисаттвы. Уже не было слышно пения птиц, что никогда не случалось, цветы увяли, несмотря на уход за ними, с деревьев слетел их цвет и завязь плодов, животные проявляли непонятное беспокойство и волнение. Яшодхара увидела во сне, что земля под ее ногами пришла в движение. Сиддхартха проснулся от яркого по своей ясности сна: вся земля была его ложем, гора Сумеру — подушкой, сильный свет рассеял весь мрак, а над ним распростерся огромный зонт, появившийся из земли и распространившийся над всеми тремя мирами. Появились разноцветные животные и птицы, которые затем приобрели один цвет. Сам он поднялся на гору, образованную нечистотами, не загрязнившись, спас множество существ, носимых потоками воды, и, наконец, на склоне Сумеру взошел на трон, поддерживаемый львами, и боги склонились перед ним. Не раздумывая, Сиддхартха пошел к отцу и повторил свою просьбу. «Я дам тебе все, — умоляюще проговорил раджа, — что только ты сможешь пожелать, только оставайся, не уходи и не проси меня об этом!» Бодхисаттва спросил: «Ты можешь мне даровать вечную юность, здоровье и бессмертие?» «Нет, — ответил Шуддходана, — но пусть твои желания исполнятся. Возвращайся к себе». Сиддхартха удалился, а раджа позвал к себе Шакьев и все им рассказал. Решили выставить сторожевые отряды по 500 человек воинов с колесницами и столько же пеших, как при военном положении. «Принц не должен уйти незамеченным»,— повторяли друг другу воины.

В ночь, когда взошла звезда Пушья, Бодхисаттва проснулся с твердым решением выполнить предназначение, ибо время пребывания во дворце прошло. Он встал и никем не замеченный начал пробираться к выходу среди спящих женщин.

Он взглянул на гетер, безмятежно спящих в самых непринужденных позах, и подумал: «Что за жалкие существа, несчастные и бездумные: желать с ними наслаждений — что за безумие! Скорее, сегодня же, сейчас же — в джунгли!»

Весь Капилавасту спал, боги наслали на всех крепчайший сон. Бодхисаттва прошел к отцу. Увидев спящего раджу, Сиддхартха прошептал: «Отец мой, люблю тебя! Но тоска нечеловеческая овладела мною, и не могу я здесь более оставаться: я должен освободиться от этого страха». Зашедши к жене, вспомнил о всех годах, прожитых вместе в роскоши и удовольствиях. «Вот, — вздохнул он, — все это прошло, кончилось, исчезло навсегда. Так все мимолетно, так все неверно...» Взошел наверх, на галерею, посмотрел из окон на звезды, на небо, глубокое, беспредельное, глядевшее на него бездной миров. Молитвенно призвал Он на помощь всех своих предшественников: красных, черных, синих Джин, всех Будд прошлого, воплощений Неразрушимого, и воскликнул: «Время настало — иду!» Затем спустился и вновь посмотрел на жену, на сына, безмятежно спящих, постоял и удалился...

Тихо позвал верного Чандаку и попросил привести ему лошадь. «Куда Вы отправляетесь?» — спросил Чандака. «Я ухожу из мирской жизни. Звезда Пушья взошла на небе, и это доброе предзнаменование, что все мои дела будут осуществлены. Этой ночью все должно свершиться, поэтому поторопись». Чандака попытался его отговорить, но Бодхисаттва в ответ напомнил ему о зле, проистекающем от желаний, и было невозможно его переубедить. «Сейчас не время уходить», — настаивал Чандака. «Нет», — возражал ему Сиддхартха:

Именно, желая блага всем живущим,
Я, достигнув Пробужденного состояния,
Где отсутствуют старость, болезни и смерть,
Принесу Спасение миру.
Таков обет, который я дал давно,
И время выполнить его пришло сейчас!

Чандака привел лошадь с именем Кантака, украсил ее, и Бодхисаттва сел на нее верхом. Четыре Махараджи, подняв и посадив его в седло, сами унеслись на небеса. Заструилась небесная музыка, и со многими почестями, исходящими от богов, они прошли мимо заставы, где вповалку спали воины и стража. Прошли ближний лес, вступили в дальний, кончились пределы владений Шакьев. Наконец, найдя подходящее место, остановились. Сиддхартха вернул Чандаке лошадь, но Чандака продолжал его упрашивать остаться. «Мой господин, — говорил он, — еще не поздно вернуться». «Я вступаю в лес подвижничества, — отвечал Бодхисаттва, — не из желания каких-то благ. Пойми, Чандака! Я не хочу ни чувств любви, ни чувств гнева, не желаю я ни самого неба. Хочу разрушить старость и смерть, обратившись к древнему пути... Его я и ищу. Прощай!.. Не плачь о нашей разлуке: всем привязанностям и связям есть конец, и если разлука неизбежна, к чему печаль о расставании? Вернись к моим родным, к отцу и убеди его даже не вспоминать обо мне, внуши ему сознание неизбежности происшедшего: в таком сознании сгорает привязанность, а там, где она истреблена — нет больше места для печали и сожаления. Неотвратим закон изменчивости бытия, и если бы я сам не покинул своих близких — смерть все равно разлучила бы нас. Где мать моя, носившая меня под сердцем с радостью и болью? Что я для нее, давно умершей? И где она для меня сегодня? Как птицы, встретившись на ветке, разлетаются в разные стороны, как облака, прильнувшие на миг друг к другу, расплываются снова вдаль — таковы все встречи и живых существ. Мы только призрачный обман друг для друга; ничто, ничто — не наше. Весь мир и все, что в нем, проходит, а потому — прощай и не печалься!..» ²⁹

Они расстались. Позже на этом месте поставят ступу-чайтью, которая будет известна как «Ступа в память возвращения Чандаки».

Уже в совершенном одиночестве Он срезал волосы мечом и подумал насчет своего дорогого бенаресского платья, что нищему аскету не пристало разгуливать в лесу в такой одежде. Боги услышали его мысли, и вскоре на дороге появился охотник, который, предварительно спросив, кто Он, поднес Ему одежду красного цвета. Когда Сиддхартха облачился в одежду аскета, боги с небес воскликнули в восторженном порыве: «Сиддхартха вступил на стезю Дхармы!» И этот ликующий глас донесся до Акаништхи.

Чандака, тайно продолжавший наблюдать за принцем после свершившегося, решил, что уже ничего не изменить, и возвратился назад. Он поведал Шуддходане и семье обо всем, что произошло, и тем самым облегчил их скорбь.

Гаутама сначала прибыл в местопребывание брахмана Рашваты. Здесь было много хижин, где жили и занимались суровым тапасом отшельники.

Потом Он достиг Вайшали, того места, где аскет Арада Калама обучал своих учеников погружаться в сферу без признаков. Бодхисаттва также выразил желание стать его учеником. Прежде всего Он спросил Араду Каламу, как избавиться от старости, болезни и смерти. Арада Калама ответил Гаутаме так:

Это достигается познанием происхождения и возврата нашего смертного бытия к Истоку. Развивающееся и результат развития — рождение, одряхление и смерть, — называются обычным миром реальности. Но ты познай, что пять элементов-стихий, да эгоизм, да интеллект (манас), да еще проявленное — это первичные начала, тогда как мысль, внешние предметы, чувства, органы тела и души — все это производное... То, что рождается и стареет, то, что подвластно неволе и смерти — есть обнаруженное (проявленное), тогда как необнаруженное, непроявившееся этому противоположно. Неведение, достоинства и недостатки прошлых поступков и желание — вот причины мирового бытия. Пребывающий в области этой триады не достигает сути вещей. Пять препятствий стоят у него на пути к ней, к освобождению: эгоизм, ложное убеждение, ложные методы освобождения, привязанность к внешним вещам и тяготение к бытию, что порождает только новое рождение — таков пятеричный источник великого обмана, соблазна, тьмы двойственности.

Познай же, что смерть и рождение — самообман, ясно уразумей, что желание есть великий самообман. Живущий подобен младенцу, укутанному пеленками пятеричного невежества, который переливается из одного рождения в другое в мире, преизобилующем горем. Человек странствует в мирах воплощенного бытия, очарованный мечтою, будто он — владыка, он — слушатель, он — мыслитель, он — причина и следствие. Дабы избавиться от этого дурманящего заблуждения, помни: в отсутствии причины дано отсутствие и следствия. Познай, мудрец, жаждущий избавления, познай четыре вещи: просветленное и непросветленное, проявленное и необнаружимое, должным образом познай их. И отринувши все ложные воззрения, предавшись думам и рассуждениям о Высшем Абсолюте, выполняй здесь строгий распорядок священного познавания для достижения области бессмертия.³⁰

«Как и где, в таком случае, нужно вести эту жизнь священного познания и до каких пределов простирать ее?» — снова спросил Гаутама. Арада сказал:

Прежде всего, благочестивый, покинувший дом свой и ставший нищим, неукоснительно следует поддерживать определенные правила поведения в течение всей жизни, довольствуясь любой милостыней, живя в уединении.

Будь равнодушен ко всем чувствам, размышляй над священными текстами и будь доволен собой. Тот, кто знает, что страх вытекает из страсти и что высшее блаженство — в бесстрастии, тот старается подавлением всех чувств установить спокойствие духа. Так достигает он первой ступени созерцания и вступает в обладание новым, доселе ему неведомым переживанием (самадхи) в мире Брахмана, которому в то время еще присуще наслаждение.

Но мудрый, зная, что это состояние одурманивает дух, восходит до второй ступени дхьяны,³¹ уже чуждой этого состояния, но имеющей свое собственное блаженство, свое особое переживание благости — абхасур. Однако тот, кто освободит свой дух и от этого восторга, достигнет третьей ступени созерцания, также блаженной, но уже без примеси удовольствия.

На этом и останавливаются многие шраманские учителя, полагая, что здесь уж — истинное освобождение, так как радость и скорбь остались позади, и нет здесь уже места работе мысли. Достигший такого же состояния и в равной мере не желающий его и не пренебрегающий им, получает четвертую ступень дхьяны, недоступную уже никакому удовольствию и скорби. Возвышаясь и за эти пределы, мудрец поднимается к еще более высшей мудрости с целью упразднить всякую телесность, ибо ему претит уже всякая форма, всякое проявление во внешнем... И вот тогда-то душа, вырвавшаяся из тела, как птица из клетки, освобождается. Это и есть состояние Верховного Брахмана, постоянно вечного, чуждого различительных признаков, качественно-неопределенного. Таковы средства освобождения я указал тебе. Если ты постиг их и одобрил, действуй соответственно им».³²

Бодхисаттва предпринял необходимую тренировку и достиг той ступени погруженности, о которой упоминал и учил этот шраман. Они переговорили об этом, и Арада предложил ему совместно обучать учеников. Тем не менее, Гаутама признал, что учение Арады Каламы, утонченное в выдающейся степени, благоприятствующее его собственным наклонностям, не является все-таки окончательным, так как оно не учит, как нужно покидать саму душу в различных состояниях. «Мне пришла мысль, — вспоминал позже Гаутама, — что это учение не ведет к отречению, не ведет к концу воли (тришна) и желания, к распаду, к прекращению, к прозрению (интуиция), к полному Пробуждению, к угасанию заблуждения (нирвана): оно ведет лишь к появлению в области небытия, а к самому небытию не ведет...».³³

С этими сомнениями Он обратился к Араде:

«Ведь я, Арада, ищу полного условия избавления, которое не допускало бы никакого возвращения к сансаре и ее суете, в то время как ты, Арада, то не допускаешь никакого возврата в мир сансары, а то обещаешь достижение какого-то последнего состояния бытия, состояния Великого Брахмана, полного покоя, без начала и конца, без пределов и границ, без первого и последнего. При всей своей неопределенности и бесформенности — это небытие есть все же «бытие», сансара. Я же ищу То, где не может быть и речи ни о смерти, ни о рождении, ни о бытии, ни о небытии, ни о вечности, ни о невечности.

И еще: душа, хотя бы и освобожденная от принципа развития и от условий развития, все же подвержена рождениям, ей все-таки еще придется быть носителем семени, ей присущ еще зародыш.

А также: дхарма рождения (элемент сознания) скрывает в себе, подобно зародышу, другую дхарму. Ты, Арада, говоришь, что наше «я», ставши чистым, получает впредь истинное освобождение. Но если мы, хотя бы и после распада нашей временной телесной личности, в будущем вновь встретимся с сочетанием причины и следствия, происходящих от прошлых существований, то тогда ведь опять появится возврат к путям рождения: точь-в-точь как зародыш или семя, в котором земля, огонь, вода и воздух (ветер) — четыре стихии, казалось бы, уничтожили жизненное начало. Но, тем не менее, при встрече с благоприятными факторами или обстоятельствами, как будто без видимой причины — оживает, в силу присущей ему способности к жизни, в силу жажды бытия — так точно и достижение твоего предполагаемого освобождения, если в нем удержалась еще идея личности и живого существа, то оно в действительности еще не обрело конечного освобождения (от возможности вернуться к проявленному бытию). Большинство людей еще не упразднило представление о «душе», хотя бы даже и очищенное. Не может быть абсолютного освобождения, пока длится представление о душе. В этом случае нет истинного отказа от себялюбия. Пока дух не освободится от каких бы то ни было качеств, свойств и определений — до тех пор не будет свободы. И вот почему я утверждаю, что абсолютное достижение моей цели — освобождение от цепей бытия, — может быть найдено только в устранении чего бы то ни было».³⁴

Арада Калама не стал возражать, и Бодхисаттва отправился дальше. Его путь пролегал через Магадху. Достиг горы Пандава и остался там. После пребывания в этих местах Он пошел дальше. Через ворота Тапода Он вошел в Раджагриху.

Горожане и их раджа Бимбисара³⁵ прониклись к нему верой и, догадываясь, кто перед ними, предложили Ему часть царства, но Он отказался.

Вскоре Он встретил Удраку Рамапутру, другого великого аскета-шрамана, который обучал своих учеников, числом до 500, погружению в сферу, где нет ни сознания, ни не-сознания — бхавагра, и решил у него остаться, став учеником. Когда искомое самадхи было достигнуто, Гаутама выразил сомнение в необратимости этого состояния. «Мудрый Удрака, — думал Бодхисаттва, — познал несовершенства, присущие имени и именуемому, и нашел себе убежище в теории-практике, уводящей за пределы отрицания того, что еще удерживает имя и не-имя. Он же, приняв во внимание, что имя и не-имя все же являются основой чего-то сущего, хотя и весьма утонченными, пошел еще дальше и обрел успокоение в убеждении, что нет ни именуемого, ни не-именуемого, ибо разум, успокоившись на этом, становится чрезвычайно утонченным и уже не в состоянии идти дальше, так как здесь отпадают и не находят применения любые мыслимые и немыслимые понятия».

Удрака не мог преподать Гаутаме вполне ясное представление о своей теории «души». Гаутаме и здесь показалось, что при всем своем хитроумии и этот мистик поддался обману иллюзии, ибо, достигнув даже вышеуказанного состояния шестой дхьяны, дух, хотя бы и лишенный возможности мыслить понятийно, все же не лишен своей природной возможности вновь вернуться в мир, над которым он только что возвысился и от которого он временно было освободился, тогда как Гаутама искал способа совсем избавиться от возвращения.

Таким образом, и это учение оказалось «недостаточным», не ведущим к отречению, к концу воли, к распаду понятий, к прекращению страдания, к прозрению (интуиции), к полному Пробуждению (Бодхи) и угасанию (Нирване) суетного обольщения. Оно доводило лишь до пределов возможных восприятий сил разума. Выхода же из этих пределов в полноту запредельного оно не указывало: уснувший разум, лишенный возможности мыслить, все же остается потенциально свободным к восстановлению всех своих почти разрушенных функций бытия... «Я нашел это учение неудовлетворительным и отошел от него и от его проповедника».³⁶

Пять учеников Удраки Рамапутры, обучавшиеся у него, также ушли из этого места и последовали за Гаутамой, решив дождаться, когда последний достигнет Нирваны, чтобы самим потом научиться тому же.

Прошли через Гайю и достигли берега реки Найранджаны. Решили остановиться здесь, в местности, называемой Урувела. Здесь предавалось тапасу множество аскетов. Сидящие многие недели в одной и той же позе или терпящие жар костров, разожженных вокруг, вонзавшие в свои тела тысячи деревянных гвоздей и мучившие себя иными изощренными способами, чтобы подавить чувствительность и приглушить восприятие внешнего мира ради искомого внутреннего, — они наводили трепет и вызывали преклонение у почитателей. Бодхисаттва подумал: «Здесь я и буду практиковать истинный тапас, чтобы устранить все ложные воззрения на мир».