Жизнь во дворце

Не презираю жизни я.
Но если жизнь и все, что в мире,
Минует — как им наслаждаться?
О, если б старость и болезнь,
И смерть живущим не грозила,
Тогда б я мог еще вернуться
К обманам чувств и красоты...

«Буддхачарита», 3.

Сиддхартха жил во дворце с Яшодхарой в окружении нескольких тысяч благородных женщин. Пребывая среди них, они проводили жизнь, полную блаженства и наслаждений. Так, среди пиров и удовольствий достиг Бодхисаттва своего 29-летия.

Некоторые боги, наги и другие забеспокоились — если Бодхисаттва задержится в плену этих удовольствий, то живые существа, которые должны достичь Пробуждения от проповеди нового Будды, скорее умрут, чем дождутся своей доли. Он должен покинуть дворец и уйти, стать Буддой...

И вновь, как когда-то очень давно, из непостижимой глубины раздались звуки небесной музыки. Мелодия вдруг обрела словесный смысл — это Будды десяти направлений и трех времен обращались к нему:

Давно, восприняв страдания живых существ,
Ты произнес следующий обет:
«Да стану я Прибежищем, Защитой и Спасением
Для всех тех, кто живет!»

О, Герой, Джина добродетели древней,
Ты вспомни прежние жизни и прежнее небо,
И свой обет помощи живым существам.
Время и час для тебя пришли,
Уходи, о великий Муни, из дома...

Слова были унесены ветром, а их зов остался в сердце Сиддхартхи. Давно манящее, щемящее чувство вновь, как в детстве, возникло в нем. Ощущение тайны возвратилось к нему. «Откуда я пришел? — думал Сиддхартха, — Как оказался в этом мире, среди звуков и блеска красок, среди сумятицы слов и облаков? Есть ли какой-то смысл в том, что я попал в эту жизнь, или все бесцельно несется неведомо куда, как облака в небе?» Странное это чувство, но если оно пробудилось, то от него не так-то легко избавиться. Сиддхартха вдруг ощутил, что он несчастен, что та действительность, что его окружает, на самом деле его тяготит, а иногда и глубоко нестерпима. В мире, пожалуй, есть «счастливые» люди, но это, очевидно, потому, что они достаточно не проанализировали ту действительность, в которой находятся. Счастье, в конечном итоге, не более чем призрак... Снова музыка, прекрасная мелодия. На этот раз певицы решили отвлечь Бодхисаттву от нахлынувших на него непонятных раздумий. И опять, уже в земных звуках, Он услышал тот же щемящий сердце мотив, вызвавший у него недавно тоску:

Три сферы мира подвержены увяданию
И, не имея Прибежища, истребляются огнем смерти.
Живые не знают путей освобождения
От окружающей их действительности,
Подобны пчелам, попавшим в кувшин с водой.

Три сферы мира мимолетны, подобно осенним облакам,
Подобно некоему представлению — рождение и смерть существ.
Жизнь коротка, как вспышка молнии в небесах,
Жизнь тает быстро, подобно высыхающему ручью...

Зазвучала другая мелодия, и снова Бодхисаттва услышал:

Ты вспомни свою прежнюю жизнь,
И принеси в мир Истину, чистую и святую —
Великий Свет Мудрости всем живым существам,
Ослепленным мраком невежества...

Слушая все это, Бодхисаттва избавился от своего опьянения и направил свой ум к высшему Просветлению. И тут же 32000 Девапутр воззвали к нему через шелест листьев:

О, ты, высочайший из рожденных,
Пришло время подвигу.
Ты вспомни пророчество Дипанкары
И позволь голосу Будды быть услышанным,
Нежному, совершенному и несомненному...

Бодхисаттва от нахлынувших на него чувств и мыслей решил развеяться, собраться с духом и прийти к окончательному решению. Он сказал своему колесничему Чандаке: «Приготовь для меня колесницу, мы совершим прогулку по садам».

В тот же день Шуддходана увидел сон, что Сиддхартха уходит из дома. Проснувшись, спросил царедворца, пребывает ли его сын во дворце. «Да», — был ответ. Шуддходана задумался: «Видно, это знак, что Он все-таки уйдет, по пророчеству Ашиты». И чтобы не допустить этого, он решил еще более украсить жизнь Сиддхартхи. Он начал возводить для сына три дворца: прохладный для летнего сезона, другой, соответствующий сезону дождей, а третий, теплый, для зимы.

В каждом дворце предполагалось до 500 слуг. Когда бы и куда бы Он ни шел, спускаясь или поднимаясь по лестнице, всюду его должны были охранять эти люди, согласно приказу раджи: «Кумара (царевич) не должен уйти незамеченным!» Сам Сиддхартха Гаутама вспоминал впоследствии: «Я был знатен, бхикшу, я был очень знатен, чрезвычайно богат: для меня во дворце отца моего были устроены пруды, где цвели в изобилии водяные лилии и лотосы, розы и утпалы, кумуды и падмы, благовонную одежду из тонкой ткани носил я. Из тонкой ткани был головной убор мой, верхнее и нижнее платье. Днем и ночью осеняли меня белым опахалом из опасения, как бы прохлада или зной, или пылина, или капля росы не коснулись меня. И было у меня три дворца: один для зимнего жилья, другой для летнего, а третий для дождливой поры года. И в последнем пребывал я четыре дождливых месяца безвыходно, окруженный женщинами, певицами и музыкантами. И тогда как в других домах рабов и слуг кормили грубым хлебом и едой, в доме отца моего им подавали рис, мясо и горячую пищу».²⁵

К радже подошел Чандака и изложил просьбу царевича. «Прекрасно, — обрадовался раджа, — это должно отвлечь его от раздумий». Он приказал охранять принца от неприятных зрелищ, приказал украсить дороги, по которым, как предполагалось, они поедут. Все было приготовлено, и Бодхисаттва вышел через восточные ворота. Колесницы тронулись, и придорожные красоты поплыли мимо неторопливой веселой процессии. В это время одно божественное существо, отозвавшись на душевный настрой Сиддхартхи, молнией пронеслось через все божественные сферы и мгновенно предстало перед самой колесницей принца, превратившись в дряхлого старца. Сиддхартха был поражен его видом и обратился к Чандаке:

Кто это там, впереди, у дороги?
Телом иссохший, на посох склоненный,
Дряхлый, седой и со взором угасшим?
Что с ним, скажи мне? Ужели внезапно
Зной иссушил его жгучего лета,
Или таким изначально рожден он?

Был он иным, — отвечает возница, —
Был он когда-то младенцем прекрасным,
Вскормленный матерью любящей, нежной.
Юношей был он в пяти наслажденьях.
Все это было... Но минули годы.
Минули молодость, сила, веселье...
Вот он, взгляни: его жизнь на закате.

Он ли один изменился с годами,
Или и все мы, и сам я подобными станем?

Прав ты, царевич. Нас всех ожидает
Старость — то общая участь живущих.

Волосы дыбом поднялись у принца. Так же как грома раскаты пугают горное стадо и в бег обращают, так и царевича сердце мгновенно дрогнуло в страхе. Вздохнувши глубоко, долу поник он со взором застывшим. Скорбь увядания понял Сиддхартха, старости горе и шепчет уныло:

Прочь наслажденья! Веселье возможно ль
Там, где так скоро, все, без изъятья,
Гибнут пред роком годов беспощадных?
Мимо! Домой! Поверни колесницу!
Что за веселье могу здесь найти я,
Если на нас надвигается старость,
Если короткие дни моей жизни
Мчатся, как в вихре опавшие листья?..

В растерянности и удрученная причудами принца процессия возвратилась назад в город. Сиддхартха же переживал увиденное. Он начинал понимать, что не знает действительной окружающей его жизни. До сих пор ему старались преподносить ее с одной стороны, из покоев дворца, препятствуя видеть ее открытыми глазами. Через некоторое время он опять почувствовал необходимость выйти за пределы дворца и позвал Чандаку. По дорогам помчались исполнители, очищая их от стариков, больных, хромых и увечных, странников и нищих. Когда все было приготовлено, Сиддхартха вышел через южные ворота, и колесницы тронулись, сопровождаемые песнями, танцами и многочисленной смеющейся свитой, впереди, сзади, со всех сторон. Балдахины спасали от зноя. Сотни птиц, ярко оперенных, взмывали между цветущих гигантских ирисов и благоухающих деревьев.

Сердце радовалось открывшейся панораме с прозрачной ясной синевой неба, обилием солнечного света и легким дуновением ветра, перебирающего мерно листья высоченных пальм. Но молнии подобный Девапутра предстал перед очами принца, превратившись в больного паралитика. «Кто это?» — Сиддхартха не мог оторвать от него изумленного взгляда.

Чандака, кто это с телом негибким,
Чувств всех лишенный, дышащий с трудом?
Руки иссохли, сам весь истощенный.
Вздутый живот и сидит в нечистотах,
Видом своим вызывая отвратность.

Это, о принц, больной пред тобою.
Весь он трясется от тяжкой болезни.
Облик здоровый исчез, он уходит,
Помощь, приют и защиту утратил,
Нет для него их, и смерть его близко...

Сиддхартха был поражен его ответом, в ужасе отпрянул от зрелища больного и прошептал:

Как непрочны здоровье и сила,
Как ужасно болезни обличье,
Как же мудрец, увидя все это,
Может беспечно веселью предаться
И не искать Пути избавленья?

Он приказал Чандаке вернуться в город. Люди разошлись. Сиддхартха вновь задумался под впечатлением увиденного. Появилось желание узнать как можно больше о том, что творится за дворцовыми стенами, постичь жизнь в ее полноте и многообразии. Спустя какое-то время вновь была запряжена колесница, вновь целую округу очистили от того, что не радует глаз, что может удручить впечатлительного принца. В назначенный прекрасный день Сиддхартха вышел через западные ворота, и процессия двинулась, как прежде, под звуки чудесных мелодий, с представлениями актеров, с шутками и беспечным смехом придворных.

Дорога сначала тянулась мимо лотосовых прудов, где были украшены беседки, мостики, очаровательные островки с гуляющими там и предающимися забавам веселыми людьми. Затем, у великолепной сандаловой рощи, повернули направо. Подобно сотне бесшумных молний несколько богов оказались перед самой колесницей кумары, превратившись в четверых носильщиков, несущих тягостную ношу, и толпу рыдающих людей. Сиддхартха резко выглянул из-под балдахина, рукой приказал Чандаке приостановиться.

Кто эти четверо с ношей тяжелой,
Убранной пышно цветами, венками?
Кто остальные, идущие с ними?
Те, что в отчаяньи стонут, рыдают? —
Спросил Он дрогнувшим голосом.

Это умерший, — ответил Чандака, —
Это, о принц, мертвец пред тобою.
Сила и жизнь от него отлетели,
Мыслей нет более в сердце подвижном.
Разум рассеялся — духом покинут,
Остов телесный увял и распался.
Все, кому дорог он был, облеклися
Трауром белым, его провожая
К месту сожженья. И скорбно, и тяжко
Взором окинут он бывших любимых.
Но неизбежно страдание это —
Каждый из тех, кто узнал час рожденья,
Должен познать и конец своей жизни...

Смолкли смех, музыка, воцарилось тягостное молчание. Придворная свита была в недоумении: откуда здесь могло появиться это траурное шествие? Ведь везде стоит стража, которой строго приказано не пропускать ничего из подобного! Носилки с телом покойника пронесли мимо, и Сиддхартха воскликнул:

Вот он — конец всех живущих, а миром
Это не понято, это забыто!
Жестки ж сердца у людей, если могут
Люди спокойно идти по дороге,
К смерти ведущей! Назад колесницу!
Времени, места здесь нет для веселья!
Может ли миг пребывать беззаботным
Тот, кому общая гибель понятна?..

Опять колесницы повернули ко дворцу. Двое всадников несколько замедлили шаг, попридержав коней, и подались назад, повернув к удалившейся похоронной процессии. Но сколько они ни скакали, они не встретили никого, словно никого и не было...

Сиддхартха прибыл во дворец в горестных раздумьях и размышлениях. Шуддходана же проявлял все большую сообразительность для создания новых соблазнов для юноши. Дворцы были построены с завидной быстротой. И хотя у Шакьев роскошь была не в особом почете, все же нельзя было шагнуть и шагу, чтобы не натолкнуться на ее присутствие. Все, что только было чудесного на земле Капилавасту и окрестностях, — все это появлялось во дворцах. Раджа тратился на дорогие приобретения в других землях. И этими изысканными вещами, искусными творениями, изящными яствами и драгоценностями, редкими певчими птицами украшалась жизнь Сиддхартхи и Яшоды, для которой это было истинным наслаждением — она не разделяла задумчивости и сомнений мужа. Позже Сиддхартха, вспоминая это время, говорил:

«И вот мне, окруженному такой роскошью, таким непрерывным великолепием, пришла на ум мысль: «Если не знающий свойств мира человек, сам подвластный действию старости и бессильный избавиться от тяжести преклонного возраста, увидит другого человека, уже состарившегося, — он будет поражен его видом, почувствует себя отторгнутым от живущих и ощутит отвращение к жизни и до некоторой степени к самому себе. Но ведь и я тоже подвластен возрасту и не избегну старости. Неужели же я, подвластный возрасту и бессильный уйти от старости, узревший другого старика, не буду поражен этим зрелищем, не почувствую себя отверженным и не ощущу отвращения? Это было бы весьма печально». И вот, пока я раздумывал над этим, иссякла во мне радость, свойственная юноше. И тогда подумал я еще: «А если мира незнающий человек, сам подвластный недугам и бессильный избежать их, увидит другого больного, не будет ли он поражен этим, не почувствует ли он себя отринутым от жизни, не ощутит ли он отвращения и до некоторой степени к самому себе? Но ведь и я подвержен болезням, не уйти мне от них».

И еще пришла мысль:

А если мира незнающий человек, сам подвластный смерти и бессильный избежать ее, увидит другого умершего, то не будет ли он поражен этим, не почувствует ли он себя отрезанным от жизни, покинутым всеми, не ощутит ли он ужаса от того, что случилось с другим человеком? Но ведь и я тоже подвержен смерти, значит, это рано или поздно наступит и для меня? И тогда никуда от этого не укрыться, не спастись, и ничто не поможет ...²⁶

Сиддхартха припоминал все новые забытые детали увиденного, вспоминал обрывки фраз из разговоров окружающих: «этого не стало...», «того больше нет...», — и жизнь предстала пред ним, пред его взором с очень неприглядной, суровой и безобразной стороны. «Сочетание трех миров постоянно сгорает в скорбях старости и болезней», — думал он.

Лишенный покровителя мир пожирается пламенем смерти — не стремится живое к освобождению. Обезумевшие в суете своей живые существа бьются напрасно, словно пчелы в закрытом сосуде. Жизнь непостоянна, подобна облаку осеннему, как поток, низвергающийся с гор, быстротечна. Минует краткая и незаметная жизнь существ стремительно, как молния в небесных далях... Образами влекущими, прекрасными, звуками мелодичными, благовониями и вкушениями приятными, прикосновениями сладостными пленяется мир в сетях времени. Полны всегда скорбями желания в основаниях своих: неразлучна со страхом, с битвами, с болями и печалями жажда желаний, обвивающая нас лиана жажды бытия, — всегда, навсегда!..

Пламенеющими, ужас наводящими могилами, болотами мирских судеб, длинным лезвием бритвы, в мед погруженной, главою змеи, из нечистого сосуда выглядывающей, признаются мудрецами желания. Их свойства подобны отражению звезд на подвижной воде луны, отзвуку эха, в горах замирающему... Мгновение — вот вся их жизнь, иллюзия, марево знойной пустыни... Молодость минует. Разрушится тело, как дерево, молнией сраженное, как дом обветшалый... Как вырваться из-под власти старости, превращающей красоту в безобразие, блеск, силу, мощь и довольство в немощь, прах и забвение? Как избежать старости, увядания, смерти? Какой мудрец поведает об этом? А нескончаемая цепь смертей и рождений, смена бытия! Разлука с благами уже добытыми, с существами любимыми!.. И нет возврата, нет воссоединения с ними, как листьям опавшим не соединиться с ветвями родными, как не остановиться и не повернуть вспять бег реки быстротечной!²⁷

Когда Яшода попыталась в очередной раз отвлечь Сиддхартху от сумрачных дум, которые, как она заметила, все чаще стали посещать мужа, успеха она не добилась. Женщины затеяли какое-то грандиозное представление, и Яшода предложила Сиддхартхе принять участие в веселой игре.

Он не проявил интереса и отказался. Тогда она стала требовать, сказав, что он всех презирает, ее и окружающих за предлагаемые ими дары, почитание и ласки. «Недостойно кшатрия, — говорила она, — предаваться унынию». Что вообще с ним происходит? Сиддхартха возразил ей, что как раз наоборот, он не только никого не презирает, но и более того, обеспокоен за судьбу каждого живого существа в равной мере, как и за свою, и за ее... И нужно что-то делать, а не предаваться пустым забавам, бессмысленным играм в то время, как всех нас подстерегает опасность тления:

Не презираю жизни я.
Но если жизнь и все, что в мире,
Минует — как им наслаждаться?
О, если б старость и болезнь,
И смерть живущим не мешала,
Тогда б я мог еще вернуться
К обманам чувств и красоты...
Но если старость красоту,
Как лютый хищник, пожирает —
Как наслаждаться красотой?
Как мне, рабу годов, страданий
И смерти, ласкам предаваться
Других существ, подвластных тем же
Бичам земного бытия?
Беспечным птицам иль животным
Нерассуждающим подобен
Я был бы, если б я предался
И наслажденью, и желанью.
Надо мною — ужас дум о смерти.
Покоя, самообладанья
Я не могу найти, а ты зовешь
Меня к забавам жалким!

Тут сообщили, что закончены отделочные работы в зимнем дворце. Там все сияет и дышит заботой любящего отца, и не угодно ли супругам посмотреть и оценить убранство помещений? Яшодхара обрадовалась случаю еще одного развлечения. В соответствующий день Сиддхартха, вышедший через северные ворота, с безучастным видом сел на приготовленное для него сиденье, источающее тончайшие ароматы цветочных гирлянд, и колесницы направились к зимнему дворцу.

Там все было сделано на славу и соответственно оценено окружающими. Только Сиддхартха смотрел на все это очарование, как больной неведомой болезнью. Казалось, его ничто не радовало. На обратном пути, подобно молнии незаметной и бесшумной, возник перед ним один из Девапутр, превратившись в нищего странствующего аскета с чашей в руках. Сиддхартха моментально его заметил и, дав знак остановиться, спросил Чандаку:

Взгляни, Чандака, кто этот встречный —
С ясным умом и уверенным взглядом,
Вниз он глаза опустил и неспешно
В красной одежде и с чашей шагает,
В полном спокойствии и без гордыни?

Это отшельник, аскет, — отвечает Чандака, —
Нищий странник, йогин, покинувший мир ради поиска Истины.

Он отказался, — промолвил Чандака, —
От существующих благ и желаний,
Тело подверг он суровой аскезе.
Ум и речь у него в дисциплине,
Он в созерцании Истину ищет.
Бродит, питаясь одним подаяньем.
Напрочь лишенный пристрастий и гнева...

Впервые у Сиддхартхи зародилась надежда на получение ответов на мучившие его вопросы и сомнения. Слова Чандаки произвели на него благотворное впечатление:

Мне по нраву ответ твой, Чандака,
Жизнь такую все мудрые хвалят,
В ней покой обретают святые,
В ней ответ для себя я вижу, —

произнес Сиддхартха и подозвал к себе нищего аскета. «Расскажи мне, кто ты? — обратился Он к нему, — и чего ты ищешь?»

«Я человек, убоявшийся рождения и смерти, — произнес нищий, — ставший аскетом-шраманом ради избавления от сансары... Желая избавиться от мира, подвластного перерождениям, я ищу блаженной и неразрушимой обители, в уединении от людей, живя где попало: у подножия дерева, в брошенной хижине, в горах или в лесу, без семьи, без надежды. Я странствую по свету, ко всему готовый, отторгнув все грешные страсти, презревши все внешние вещи, ища только высшего блага — к нему направлены все мои мысли...».²⁸

Вместе с пищей, которую царевич положил в пустую патру-чашу шрамана, зародился покой в его сердце. Он, наконец, решился на то, к чему готовился еще до рождения и что с убедительной необходимостью предстало сейчас перед ним, как единственное решение после его мучительных раздумий. Он больше не мог надеяться на чудо, живя во дворце. Жизнь эта вся иссякла, и Он до конца ее понял. Вернувшись, Он бросился к отцу, умоляя его отпустить в джунгли к шраманам, но тот в ужасе запретил даже думать об этом и еще более укрепил стражу на всех постах. Теперь толпы танцовщиц и музыкантов ходили за принцем следом, а Он, обозревая окружающее, бормотал: «Какое безумие, какое безумие! Мечты о красоте, чувственности... Все под мечом, висящим над головой, пред лицом трех чудовищ: старости, болезни и смерти, — они отравляют любое наслаждение!»

Донесли весть о рождении сына. Ребеночка назвали Рахула. После торжеств по этому поводу Сиддхартха с горечью подумал: «Вот и еще одна мучительная привязанность, от которой придется освобождаться...»

Шуддходану же не покидало беспокойство — прорицатели предсказали, что Сиддхартха должен будет уйти через главные царские ворота. Тогда были сооружены массивные, красивые двери, которые бесшумно открывали и закрывали более полусотни людей, предупреждавшие любой Его шаг, но при этом не забывающие строгого приказа Шуддходаны: «Кумара не должен уйти незамеченным!»